— Если я не ошибаюсь, то я видел вчера твоего чалого на рынке. Тот коротышка, кофийский жмот Динак, вероятно, будет достаточно раздражён, когда обнаружит, что из-за ограды исчез его лучший жеребец. Ты — разбойник, я — тоже. А на башне я был первым. — К вору понемногу возвращалась решимость. Он осторожно ощупал саднящее болью горло, но даже не рискнул попытаться сбежать. — Кроме того, у тебя теперь нет причин бежать из города. Того, что ты искал, никто не хватился. Все думают, что случайный пожар в башне уничтожил всё, что было внутри. Если хочешь, я компенсирую ущерб. Успокойся. — Он быстро потянулся к поясу и достал мешочек звенящих золотых динаров.
— Сдаётся мне, что лучше сломать тебе шею сразу, не откладывая на потом! — проворчал Конан придушенному, но гнев в его голосе понемногу исчезал.
— В конце концов, Шагия тебя подвела и обманула, ты ничем ей не обязан! А Шадизар ещё больше и богаче, чем Махраабад — и зачем тогда возвращаться?
Умелым движением Конан прикинул вес мешочка, полученного от Ардазира, и сунул его себе за пояс.
— Так лучше. Но будь осторожен. Я не спущу с тебя глаз. Лишь только небольшая уловка — и послужишь пищей воронам.
— Господин, я знаю, что у тебя нет повода и причин быть добрым по отношению к нам, — смущённо обратился Зурн к Конану в наступившей неловкой тишине. — Но буря застала нас на дороге, и мы до костей промокли. С нами две женщины. Можем ли мы воспользоваться твоим гостеприимством и присесть к огню?
— Сколько мужчин?
— Четверо.
— Так приводи их, — неохотно кивнул киммериец. Хотя он и хотел изгнать комедиантов под дождь, но вдруг вспомнил о Митанни, которая сегодня села на коня в первый раз в жизни и которую он снял с седла чуть ли не полумёртвой. Для неё же будет лучше, если она заберётся в телегу. По крайней мере, тогда она не будет сидеть у него на шее. Он проводит её и комедиантов до Шадизара и распрощается с ними.
Ардазир воспользовался мгновениями затишья и бочком придвинулся к Митанни.
— Спасибо, малышка. Ты уже второй раз мне помогла. Я твой должник, — произнёс он тихо, но тепло. — Перед тем, в бане, этот твой дикарь почти наткнулся на меня. И лишь в последний миг мне удалось протиснуться в проход, — добавил он искренне, торопливо, как бы стыдясь своих слов благодарности.
Дождь постепенно утихал. В воздухе запахло свежестью. По ложу ручья с гулким рёвом нёсся неистовый поток воды. Разрывая немногочисленные облака, на мгновение показалось и заходящее солнце, озарило кровавым цветом вершины скал, нависших над головами, после чего окончательно скрылось.
В сухости под навесом потрескивал огонь и приятно потеплело. Шесть мужчин и три женщины, съёжившиеся и сгрудившиеся вокруг него, понемногу впадали в дремоту, измождённые и обессиленные. Только Конан глядел в горящие угольки, размышляя о будущем, и в их зареве видел своё грядущее, полное кровавых сражений и побед, богатой добычи и красивых девушек с шелковистой кожей и ярко-красными устами.
Человек выжидающе стоял напротив Конана. Его массивный меч отражал ослепительные вспышки солнца. Шлем закрывал лицо, но решимость убивать и выживать сквозила из каждого его движения. Конан испытывал такое неоднократно, но теперь он почувствовал страх. Ужас, парализующий страх пред смертью. Но было тут и кое-что ещё. Какая-то жалость, опасение перед убийством того, другого.
Противник двигался по кругу, ступая бесшумно, словно хищная кошка. Нервы Конана натянулись, как струны. Противник не нападал, держась на расстоянии досягаемости клинка. И Конан снова содрогнулся. За все это время, может быть за минуту или больше, его соперник не допустил ни одной ошибки, а движения его были очень грациозны. Киммериец, словно боровшийся с отражением в зеркале, почувствовал восхищение противником. Будет жалко убивать этого человека. Если это вообще возможно.
Оба напали друг на друга внезапно и стремительно, словно кобры. Последовал смерч убийственных ударов. Конан и его противник поочерёдно обменивались ударами, проверяя защиту друг друга с такой скоростью, что обычным смертным вряд ли удалось бы вообще хоть что-то рассмотреть.
Воины молча отскочили друг от друга. Неестественную тишину нарушало только их учащённое дыхание. По груди обоих мужчин стекал пот — единственный признак физической нагрузки и одновременно огромной сосредоточенности.
Время потеряло свой смысл. Во всём мире остались только они двое.
«Теперь это действительно Жизнь», — пронеслось в голове у Конана.
Он перепробовал почти все фехтовальные трюки и уловки, которым за всё время разнообразной, хотя и короткой жизни научился. Соперник отражал их один за другим, копируя абсолютно во всём. Сам он атаковал Конана хаотично, делая совершенно непредсказуемые выпады, но без малейшей утраты устойчивости и равновесия. Он словно поддразнивал киммерийца, и этим выводил его из себя. Теперь же противник отразил удар, нанесённый ему слева, и варвар получил тягучий укол кинжалом в живот.
