Конан, отставший со своим полком от авангарда на две тысячи шагов, всего этого не видел, однако понял, что передовой полк снова вступил в бой. Огрев коня плетью, он перевел его в галоп, чтобы пробиться вперед и принять командование на себя. Но внезапно оглянувшись в этот момент назад, он почувствовал, как леденящий холод коснулся его спины между лопатками — из урочища, которое осталось позади, выкатывалась и разворачивалась для боя стальная лента всадников в темных доспехах.
— Кром! Это же катафракты! — вырвался у него из груди громкий возглас. Те, кто услышал его, тоже обернулись назад и леденящий холод сковал сердца даже самых храбрых.
Получалось, что предчувствие, основанное на варварской, инстинктивной природе его восприятия окружающей действительности, не обмануло киммерийца и он подумал, что впредь следует больше доверять своим ощущениям. Ведь он предчувствовал западню еще со вчерашнего дня, но заставил себя отбросить мысли о ней. И вот результат — не тысяча, не две, а по меньшей мере десять тысяч катафрактов преследуют их по пятам и вот-вот замкнут кольцо окружения.
Катафрактарии и их кони были закованы в пластинчатую броню и возвышались на своих скакунах словно башни. К шее коня на ремнях крепилось копье длиной десять локтей[4], которым катафрактарий управлял левой рукой, а в правой каждый держал обнаженный меч. Конан еще со времени службы в армии Йилдиза знал, что сопротивляться этой тяжелой коннице не мог никто. Удар катафрактов был страшен и устоять перед ними не могли ни пехота, ни легкая конница, тем более, когда их было такое множество, как сейчас. Тем временем они выкатывались из урочища неудержимой стальной лавиной и, несмотря на свою тяжеловесность, расстояние между ними и Вольными Клинками неуклонно сокращалось.
Нечего было и думать вступить с ними в бой, оставалась только одна единственная возможность спастись от полного уничтожения-это прорваться сквозь легкую конницу Шах Амураса, и скакать к горам, так как катафракты для погони были мало пригодны.
Быстро оценив обстановку, Конан огрел плетью жеребца, сдавив его бока ногами, и понесся вперед со всей возможной скоростью. Его конь мчался, не разбирая дороги, и уже спустя пять минут киммериец оказался в задних рядах полка Октая. Приподнявшись в стременах, чтобы охватить взглядом всю картину развернувшегося сражения, он стал искать глазами капитана туранцев и увидел, что тот вступил в схватку с каким-то всадником в кольчуге и высоком шлеме на превосходном гнедом скакуне. Их кони крутились друг возле друга, лягаясь и хватая друг друга зубами. Противник Октая превосходно владел саблей и теснил капитана туранских наемников, не давая ему возможности атаковать. Вдруг, когда Конан находился от них на расстоянии пятидесяти шагов, сабля противника Октая закрутилась с такой скоростью, что ее даже не стало видно глазу. Она словно превратилась в сплошной вращающийся круг. В какой-то момент острый конец ее ударил Октая в висок, не прикрытый броней шлема. Капитан туранцев выронил саблю из рук, закачался в седле, его лицо обагрилось кровью и он рухнул под ноги своему коню.
Воины за спиной его противника ликующими криками приветствовали победу своего командира и Конан понял, что Октай пал от руки Шах Амураса. Подняв своего жеребца на дыбы, киммериец ринулся на акитского наместника с обнаженным мечом в руке. Не только ярость и жажда мести за погибшего приятеля двигала им, но и вполне здравый расчет. Если ему удастся зарубить Шах Амураса, то, воспользовавшись неминуемой растерянностью в рядах противника, у Вольных Клинков появлялся шанс вырваться из кольца окружения. Он не видел, что происходит у него за спиной, но вполне отчетливо представлял, как катафракты уже врубились в ряды его боевых товарищей и безнаказанно уничтожают их, нанося им удары в спины.
