Детство человечества заключается в том, что этот «закон смерти» мы видим, и он нам знаком. Но для видения высшей реальности у человека существует иное зрение. Оно должно в нас проснуться точно так же, как неожиданно просыпается любовь. Ведь и любви тоже нет зримо, хотя она есть, – и за нее готовы умереть. Чем выше Истина, тем ее труднее уловить и тем труднее она усваивается. Это – Закон, который распространяется и на любовь. Ведь существуют же на земле те несчастные, которым неведомо это прекраснейшее человеческое чувство, а точнее – это совершенно неземное состояние… Человек-Вэнь – это та же самая любовь, но где любимой является весь Мир.
<p>Суждение 2.9</p>2.9. Почтенный (цзы) сказал (юэ): «Я (у) *одобрял (юй, т.ж. «*соглашаться с», «*высоко ценить», «*быть заодно») Хуэея в [наших] разговорах (янь, т.ж. «*вести обсуждение, дебаты», беседа») об окончании жизни (чжун, т.ж. «кончина», «смерть», «скончаться», «умереть») [и о] белом цвете траура (бай, т.ж. «ритуальный цвет Иньской династии»), [и он] не (бу) избегал (вэй, т.ж. «противодействовать», «уклоняться») [таких бесед, хотя при этом] был похож (жу) на глупца (юй, т.ж. «дурак», «тупица»). [Он] – слабенький (туй) ребенок (эр, т.ж. «мальчик», «дитя») из провинции (шэн), [и я был] несправедлив (си, т.ж. «быть пристрастным») к нему (ци). [Он] *в изобилии (и, т.ж. «*во множестве») обладал нужными качествами (цзу, т.ж. «основа», «основание», «быть способным к чему-л.», «постигать меру», «быть достаточным (полным)») для (и) [своего] развития (фа, т.ж. «давать всходы», «раскрываться»). Хуэй – не (бу) был (е) глупцом (юй)».
В этом суждении Конфуций сетует больше на себя, чем на Хуэя. И начальное местоимение «Я» – это обвинение в свой адрес. Традиционный перевод трактует фразу чжун бай как «целый день», т. е. так, что Учитель беседует с Хуэем «весь день напролет», и при этом Хуэй слушает, но не «возражает» (бу вэй – такой перевод тоже возможен), – «как будто глуп» (жу юй).
И здесь возникает сразу же несколько вопросов. Реально ли такое положение дел, чтобы Конфуций впустую, безответно расточал бы свои слова перед молодым учеником в течение целого дня – с утра до вечера? Второй вопрос: Хуэй – это самый способный из всех учеников Конфуция, и почему, в таком случае, он не был в состоянии ничего возразить или ответить? Но может быть, он выглядел таким «непонятливым» только по отношению к этой конкретной теме разговора, – именно к ней, а не к какой-то другой? А Конфуцию, напротив, эта тема была очень важна, и он ее часто затрагивал в разговоре со своим самым способным учеником? И, наконец, последний, главный вопрос: из традиционной трактовки непонятно, о чем конкретно Конфуций целый день – практически в виде монолога – что-то «втолковывал» своему любимому ученику? Почему при таком общепринятом понимании не обозначена сама тема этой продолжительной беседы? Или для самого Конфуция это было совсем неважно, а гораздо важнее – просто поораторствовать перед любыми «ушами», убив как-то свое время?
Основное значение иероглифа чжун – это «конец», «окончание», «закончиться», «прийти к концу», и уже отсюда – «кончина», «смерть», «скончаться», «умереть». Значение «весь», «целый», которое мы видим в традиционных переводах, появляется у этого иероглифа значительно позднее. Что-то подобное можно сказать и об иероглифе бай. Первоначально он означал «белый цвет траура» (он остается таковым и в сегодняшнем Китае). Значение «дневной», «днем», «при свете» появляется у этого иероглифа значительно позднее, – в виде мысленной трансформации «белого цвета» в «белый свет», и скорее всего, такого значения этот иероглиф при жизни Конфуция еще не имел.
