Конфуций и Вэнь полностью

Более того, уже зная предмет основного интереса Конфуция и главное направление его мыслей, а также то, что о себе самом он говорит как об иньце (это суждение – впереди), можно вполне обоснованно утверждать, что он никогда бы не стал использовать иероглиф бай – «ритуальный цвет династии Инь» в качестве светского значения «день». То есть «ясно, как Божий день», что традиционная трактовка этого значимого иероглифа древности – это очередная натяжка, которая была предпринята для «понятного» объяснения этого суждения.

Если попытаться проанализировать значение «белый», оставаясь в сфере древнекитайских представлений о жизни и смерти, то рисунок иероглифа бай повторяет знак «солнце» (жи) и отличается от него только тем, что у бай присутствует короткий штрих (так наз. «точка») сверху. Этот иероглиф означал все «белое», «бледное» и «тусклое», т. е. фактически изначально характеризовал внешний вид «привидения». Привидение тоже «тускло светится» (если сравнивать с «солнцем»), т. е. как бы обладает собственным внутренним светом. Отсюда – «белые одежды» при трауре: китайцы думали о покойниках исключительно как о живых существах, перешедших в область жизни «привидений» или «духов». И поэтому из солидарности с ними тоже одевали «одежды привидений», тем самым как бы подтверждая свое единство с миром умерших в это скорбное время похорон.

И нет ничего удивительного в том, что для самого Конфуция подобная тема разговора представляла исключительный интерес: здесь и сам «переход» в мир предков, и «ритуал» в виде возложения на себя «белых одежд». И то, что Конфуций искал собеседника в этом вопросе в лице Хуэя, свидетельствует о том, что он ему доверял, и что Хуэй был ему близок по духу. Но Конфуция при этом несколько раздражало то, что Хуэй в таких беседах чаще молчал, – был «как дурак» (юй).

Через какое-то время после беседы Конфуций побеждал в себе это невольное раздражение, оправдывая Хуэя тем, что тот – «дитя» (эр) и что он со временем наверстает упущенное. В современных текстах Лунь юй на вэньяне вместо иероглифа эр – «ребенок» можно встретить омоним эр, представляющий собой сочинительный или противительный союз («и», «а», «но»), что делается, конечно, от непонимания смысла сказанного.

И все-таки, в чем Конфуций кается? Дело в том, что Хуэй умер очень рано, – в юношеском возрасте. И он не мог не предчувствовать своей ранней смерти. И как любой молодой человек – как любой человек земли – он этого страшился, хотя и молчал об этом перед окружающими. И он просто не мог искренне поддерживать беседу о смерти даже со своим любимым Учителем. Такая беседа возвращала его мысли к собственной кончине.

Конфуций видел такое необычное поведение Хуэя, – Конфуций именно в его лице хотел иметь настоящего собеседника по этим важным для него вопросам, – но не понимал причин уклонения Хуэя от этой темы разговора. И у него возникало естественное раздражение. И впоследствии он не мог себе этого простить, прекрасно понимая, что физическая «хилость» Хуэя всегда была у него перед глазами, а он этого не замечал и относился к своему лучшему ученику так же, как ко всем остальным. Конфуций понял это только после того, как Хуэй умер. Данное суждение – это запоздавшее «прости» Учителя, обращенное к «духу» своего любимого ученика. Такое «прости», которое не пощадило даже себя самого: иероглиф «глупец» Конфуций адресует, в первую очередь, себе самому.

В завершении рассмотрения этого суждения можно обратить внимание читателя на еще одну возможную неточность или, правильнее, двойственность толкования фразы этого суждения (что для Лунь юя скорее норма, чем исключение). Это не имеет принципиального значения для понимания общего смысла сказанного Конфуцием, но наглядно характеризует главный вектор в исторической трансформации смысла высказываний Лунь юя. Смысл суждения изначально воспринимался таким образом, что Хуэй – это ученик «из провинции». Отсюда – все рассуждения древних комментаторов относительно «биографии» этого ученика.

Иероглиф шэн (БКРС № 2770) – это действительно «провинция», «губерния», «область». Но при этом он имеет еще целый ряд таких древних значений, которые переводчиками в расчет не принимаются. Во всех этих вариантах рисунок иероглифа остается тем же самым, но читается иероглиф уже по-другому. Например, при чтении сянь – это «*рит. осеннее жертвоприношение», а в случае син – «*удостоиться похвалы», «*получить одобрение», «*одобрить», «*оценить».

То есть речь здесь (если отбросить традицию) может идти также о том, что Хуэй – вовсе не «из провинции», а что он когда-то «получил одобрение» Конфуция за свое усердие на ученическом поприще, – что Конфуций его сразу «оценил». Или второе понимание – хотя это представляется еще более непонятным читателю: что Хуэй – это «дитя *осеннего жертвоприношения» (эр сянь). И именно при таком понимании текста иероглиф эр («дитя») желательно было трансформировать во что-то другое, например, в союз-омоним, о котором мы только что упомянули.