Иероглиф мэй, который предшествует этому ши, имеет древнее значение «страстно желать», «жаждать». Почему у Конфуция возникло такое «страстное желание» узнать конкретно о жертвоприношении, а не, например, о технических особенностях строительной конструкции Храма, возведенного из деревянных балок и опорных столбов, или о сортах цветов, высаженных на клумбах, или о парадных одеждах служителей? Ответ вполне понятен и логичен. Как мы уже знаем, только через искреннее служение духам умерших можно обрести их благоволение, а вместе с ним – обильное дарование Дэ. Но именно древний ритуал жертвоприношения являлся кульминацией внутренней встречи человека с духами умерших. А в данном случае речь идет об одном из самых почитаемых Конфуцием духов верха – о духе Чжоу-гуна! Посещение самого жертвоприношения было для Конфуция, скорее всего, недоступно, как простолюдину, а тут выдалась возможность хоть что-то узнать об этом со слов служителей Храма.
Все в этом суждении для нас логично, просто и объяснимо. Гораздо непонятнее то, что мы видим в этом суждении ниже. Легкое пренебрежительное отношение к Конфуцию – как бы «сквозь зубы» – ощущается уже в вопросе человека, обозначенного в тексте словом «некто». Этот неизвестный называет Конфуция не по его имени, и не словом «Учитель» (цзы), а безотносительным «сын человека из Цзоу», т. е. как бы переадресовывая слушателей к более известному своими заслугами отцу Конфуция, Шуляну Хэ, который некогда получил Цзоу в наследственное владение. Ни его ученики, ни приходящие к Конфуцию знатные люди так его никогда не называли. И подобное обращение можно с полным основанием расценивать как намеренно пренебрежительное.
И далее – главная загадка суждения: что́ именно хотел сказать этот «некто»? И что́ сказал в ответ сам Конфуций? Самый поверхностный ответ на эти вопросы пунктирно обозначен всеми традиционными переводами: как это «знаток ритуала» и не знает в этом ритуале самого важного (т. е. жертвоприношения)? Но такой ответ вряд ли можно назвать удовлетворительным по двум причинам. Первая заключается в том, что заявляющий подобное («некто») не мог не знать того, что Конфуцию не дозволено посещать это жертвоприношение, а следовательно, все подобные расспросы Конфуция вполне закономерны. А если бы это было разрешено и если бы Конфуций сам принимал участие в жертвоприношении, – тогда бы он не стал задавать подобных вопросов, что вполне логично. Но главная причина неправильного традиционного понимания заключается в том, что предложенный вариант ответа не соответствует тексту самого суждения. Ведь «некто» говорит совсем иное: «Этот человек, который заведует вопросами ритуала (т. е. специализируется в вопросах ритуала), входит в великий Храм и расспрашивает совсем о другом – о жертвоприношении». О жертвоприношении, – а не о ритуале.
В общественном сознании к этому времени уже произошел тот самый сдвиг в сторону секулярного, который впоследствии стал характерной чертой императорского Китая: подлинный ритуал стал восприниматься исключительно как «правила церемониального (вежливого) поведения придворных особ», а не как средство общения с миром духов. А «жертвоприношение предкам», храмовые обряды, – все это стало восприниматься не как «церемонии» (Ли), а как что-то совершенно другое, связанное с преданием о «духах». Из суждения мы видим, что сам Конфуций воспринимается этим «некто» не как духовный Учитель, а как начётчик, вызубривший все «церемонии» и делающий на этом карьеру при дворе. И зачем ему, в таком случае, знать особенности какого-то древнего жертвоприношения? Праздное любопытство? Исходя из такой логики, это – совершенно не сводимые вещи. И здесь можно сделать еще одно предположение: возможно, этот «некто» как раз и есть тот редкий подлинный «последователь Чжоу», который знает истинное значение жертвоприношений, но при этом ни во что ни ставит современное ему Ли, а с ним и «почитателя» Ли – Конфуция. Здесь должна быть какая-то объяснимая логика, а в традиционном толковании этой логики нет.
И если наши рассуждения правильны, в таком случае можно согласиться с традиционным переводом короткого ответа Конфуция: «Это и есть ритуал (ши Ли)». То есть Конфуций коротко объясняет именно то, о чем мы сейчас говорили. Но в этом случае становится понятным также то, что даже для его учеников требовалось подобное разъяснение (хотя, возможно, это были не ученики, т. к. в тексте это не конкретизировано). А это, в свою очередь, может свидетельствовать о том, насколько они были далеки от духовной жизни своего Учителя. Глядя на те многочисленные разъяснения о Жэнь и пр., можно предположить, что Конфуций с ними откровенен не был, а его ученики часто преследовали свои карьерные цели, когда приходили к нему учиться. То есть они рассматривали это в качестве обучения государственной службе. В том числе и знание Ли, как обязательных «церемоний» княжеского двора.
