После выступления оллемы исчезла музыка, ее место занял гомон, возросший в половину себя прежнего. Ближайшее окно поведало, что утихать стихия, царящая на улице, и не собирается, так что я жестом подозвала разносчика, чтобы тот нашел мне место. Немолодой мужчина солидного вида, вооруженный подносом, белоснежным фартуком до самых щиколоток и закрученными усами, со всем почтением провел меня к пустующему столику в одном из закутков. Приняв мой заказ, работник ресторации удалился, отвесив уважительный полупоклон на прощанье. Мне всегда было интересно, как люди, подобные ему, с одного взгляда безошибочно распознают перед собой посетителей при деньгах и положении. Усмехнувшись своим мыслям, я стала рассматривать зал ресторации. Зеленые в золотой вьюнок тяжелые шторы, белые накрахмаленные скатерти, играющий с отсветами свечей хрусталь… внезапно в ползущий густым туманом гул словно ударила молния.
Я резко обернулась к сцене, где отныне царила мелодия. Плавная, тяжелая, веская мелодия наступала, словно змеей ползла. Зал замер. Зал слушал завораживающую сумраком и загадочностью историю, острую как нож, манящую блеском лезвия. Я же слышала сокрытую от чужих ушей мелодию сердец. Она несла за собой страх, презрение и вину. Бездонную пропасть вины и мрачности. Невидимые обломанные ногти будто раздирали мне щеки, грудь, руки, оставляя рваные царапины, а в них части самих себя. Чувствуя, что не могу сделать вдох, я смотрела на Грейнна Бойла, терзающего мой слух невообразимой смесью эмоций, вылетающей из-под его ласкающих скрипку пальцев.
Закрыв глаза, я приказала себе успокоиться и вспомнить все то, чему учила меня наставница: не сопротивляться, открыться, раствориться в мелодии чужого сердца, чтобы растворить ее в себе и вновь обрести себя.
Мне удалось это к тому самому моменту, как к голосу первой скрипки присоединилась песня второй.
Даррак Кейн. Преподаватель гармонии. В ансамбле с Грейнном Бойлом. Гнев. Бескрайнее море гнева, окрашенного презрением и желанием сделать больно. Мои мышцы едва не сводило судорогой, хлесткие удары коротких длительностей, повторяющих одну и ту же короткую тему, заставляли кожу гореть, словно в огне. Парные ноты стоккато стараются расколоть сосуд, в который я поместила чувства, что они несут. Не в этот такт. И не в следующий.
Порывистое вступление разбавляет техничная стремительная триоль. Ветерок, несущий тревогу, желание усмирить, успокоить. Мужчины бросают короткие взгляды в сторону рояля, но не перестают играть. Их взгляды снова скрещиваются. Они принимают присутствие третьего музыканта. Я смотрю на него. На нее. Это девушка, которую я уже видела однажды. И слышала. Вот только сейчас мелодия ее сердца не несет счастья. Беспокойство, страх и одновременно стальная решимость, холодят мои запястья металлом.
Мелодия становится все более бурной с каждой музыкальной фразой. Она напоминает ураган. И он треплет и самих музыкантов, и замерших посетителей, не подозревающих, что происходит, не ощущающих и сотой доли того, что слышу я. Он бросает от отчаяния к свирепой ярости и снова к исступленному чувству беспомощности. Партии первой и второй скрипки причудливым, совершенно невероятным образом будто отделены друг от друга. Холодный речитатив сдавливает в тиски. Темп ускоряется, мелодии выходят на крещендо. Музыканты будто кричат друг другу что-то понятное только им двоим. И только партия рояля, вносит каплю порядка в этот океан хаоса, непредсказуемого, но — рассветный ключ о пяти параллельных! — прекрасного.
Мастерство музыкантов завораживает, а музыка пленяет. Я вижу, как с вилок гостей ресторации падают позабытые кусочки пищи.
Форте. Форте. Фортиссимо. Три партии, три голоса чередуются, перебивая и дополняя друг друга. Калейдоскоп эмоций. Будь он в видимом спектре, я бы ослепла. А так просто впиваюсь ногтями в ладони, стараясь удержать эту бурю под контролем. Ведь если она вырвется, то, когда схлынет, оставит от меня изломанную стихией куклу.
Музыка стонет голосом скрипки. Что-то произошло между этим трио. Что-то страшное. Непоправимое и пережитое. Эмоции плещутся, бьются разъяренными волнами. Но ни одна буря не длится вечно. И этой тоже приходит конец. Нежные звуки рояля утишают, успокаивают, оборачивают покровом из тончайшего батиста. Два голоса скрипки сливаются в один, если не примиряясь, то договариваясь. Облегчение. Опустошение. Пауза. Тишина.
Зал разразился раскатом аплодисментов. А я не могла оставаться в этом месте ни секундой дольше. Кинув дрожащими руками на стол пару монет, я двинулась к выходу. Дождь? Что такое дождь против недавней бури? Вывалившись из дверей ресторации, я прислонилась к одной из колонн на входе и сделала глубокий вдох. Я жадно вдыхала холодный воздух, не могла надышаться им. Небо, что это только что было? В голове царил разноцветный сумбур, в котором будто по нотному стану плясали мысли.
