Контакты с утопленником полностью

Первым моим порывом, когда я очутилась в коридоре, было не бежать, будь то от истинного положения вещей, будь то от лжи, а просто уйти: к чертям и его обед, и его «прямоту», с которой он готов ответить на мою. Однако я не ушла. Но и не стала мотаться туда-сюда, не было никакого смысла — ведь все в этом доме было «совершенно аутентично» и тогда, когда мы с Валом совершали свой тайный поход по нему… «Стоячий голландец», так я назвал его, Эми, потому что его покинули внезапно и по каким-то мистическим причинам, каким именно, я и сам еще не могу разгадать».

Я вошла в кабинет, принадлежащий некогда первому Валентину — единственному сыну капитана Ридли. И да, действительно, все «старое» здесь мне показалось угнетающе, ностальгически знакомым. Только почему? Почему до сих пор я все еще продолжаю помнить так ясно эти, в принципе, обычные вещи? Может быть, потому, что на них лежал отпечаток давно ушедших времен, которые с неодушевленным постоянством они в себя впитали? Или из-за невидимых следов, оставленных на них человеком, которому они когда-то служили? О, нет, нет… Я видела их тогда впервые, потому, только потому они мне и запомнились. Потому что эти обычные, на первый взгляд, вещи каким-то образом стали частицей моего истинного, того недельного детства. Детства, сначала впитавшего в себя что-то отсюда, а потом оставившего свой отпечаток здесь, в этом чужом имении; детства, давно превратившегося в подобие мумии, лежащей в могиле прошлого…

А они, эти проклятые вещи, будто вечные, бессмертные, и выглядят все так же, так же… Вот письменный стол, стоит на том же самом месте, прочно опершись на восемь толстых слоновых ног. Огромный стол из темного красного дерева, на удивление прекрасно сохранившийся. Но сделан он грубо и потому никакой особой ценности представлять не может, ни как новая когда-то, ни как антикварная вещь. Теперь на нем стоял компьютер, принтер, не менее десятка архивных подшивок, красивый календарь позапрошлого года… А вот и несколько книжных полок со слишком малым количеством книг; тот Валентин, похоже, не был большим любителем чтения. Вот единственная картина, изображающая кусочек океана, который находится так близко, но который не видно и никогда не было видно отсюда. И ковер, с давно утратившим свои первоначальные цвета орнаментом, и два стула с высокими старинными спинками, и подсвечник из кованого железа… Но вот еще: «он умер, скорчившись, именно здесь», на этом старом уже и для тех времен диване.

Умер от старости. И оставил после себя только этот — Второй — дом; он был единственным крупным делом его жизни. Крупным и нелепым, а также вредным, потому что для того, чтобы его построить, он должен был продать корабли капитана, которые купила семья Трависов, как известно. Да ладно, как говорится, что сделано, то сделано. Только ведь «Великое переселение» семьи Ридли, начатое им, на этом не закончилось.

Наоборот, оно продолжилось, причем вскоре после его смерти, когда, по сути дела, единственный его сын — второй Джонатан Ридли, уже с женой и собственным сыном — вторым Валентином, собрался в одночасье и, как когда-то его отец, покинул отцовский дом. Покинул к тому же, в отличие от отца, действительно внезапно. Просто однажды утром, во время завтрака, поднял всю семью и вместе с чадами и домочадцами уехал, завтрак так и продолжал стоять недоеденным на столе еще лет тридцать, а к одежде, скорей всего, до сих пор никто не прикасался, так и тлеет по гардеробам, сундукам или прямо на стульях и на неприбранных по сей день кроватях с истлевшим постельным бельем. Потому что Джонатан Второй не позволил взять никому ничего из отцовского дома. Отправил жену и сына к ее родителям, в какое-то село неподалеку, сам переселился в городскую гостиницу, в спешном порядке продал судостроительную верфь деда, нет смысла говорить, что купил ее кто-то из Трависов, и сам потом исчез в неизвестном направлении. Однако менее чем через год вернулся в ту же гостиницу и энергично занялся единственным крупным делом своей жизни, то есть строительством Третьего дома, который страшно напоминал гранитный саркофаг и который был брошен, в свою очередь, его сыном — вторым Валентином еще при жизни отца. Только этот Валентин никаких новых домов не строил, а переселился в Первый дом, и как только отец умер, тут же продал очередному Травису дедовы доки и многие годы посвятил строительству вокруг имения высоченной и длиннющей каменной стены, которая, если исключить электрификацию трех домов и уборку остатков завтрака тридцатилетней давности, была единственным крупным делом его жизни.