Концертмейстер полностью

Арсений не спеша, с удовольствием позавтракал оставленными отцом бутербродами с сыром и колбасой, попил чаю с сахаром. Петропавловский шпиль едва проступал сквозь серое марево неба. Чуть чётче проглядывались силуэты суетящихся вокруг него чаек.

Когда прошёл час, а звонка так и не последовало, Арсений немного насторожился. Что она медлит?

Он включил телевизор, но там шёл документальный фильм о том, как Кировский завод доблестно выполняет пятилетний план. Смотреть такое всерьёз невозможно. На других трёх программах показывали что-то подобное. В СССР тех лет мало кто смотрел телевизор днём в будни.

Арсений забрёл в комнату отца. Аккуратно застеленная постель умилила. Наволочка на подушке белее, чем стиральный порошок.

Постельное белье Храповицкие сдавали в прачечную – отец иногда просил Арсения помочь ему донести тюки, – а вот за чистотой их одежды Олег Александрович следил сам: рубашки, брюки, пиджаки, свитера – всё это содержалось в идеальном порядке, и те, кто наблюдал младшего и старшего Храповицких там, где они появлялись, вряд ли могли бы предположить, что в их доме отсутствует хозяйка.

Арсений не без досады подумал: жаль, что отец почти не втягивал его в домашние заботы после их переезда в Питер. Скоро Лена разведётся, они начнут совместную жизнь. Ему надо будет помогать ей по хозяйству. А он толком ничего не умеет. Надо подучиться, пока не поздно.

От этих мыслей в нём всё успокоилось, разгладилось. Сам того не сознавая, он сейчас впервые позволил себе представить их с Леной совместное будущее, и это оказалось пленительно.

А как воспримет развод Михнов? Ну, он же умный и тонкий человек. Поймёт, что дальше мучить не любящую его супругу бессмысленно.

На прикроватной тумбочке у отца лежала майская книжка «Нового мира». Арсений взял её, вернулся к себе в комнату, плюхнулся в длинное и по-советски не очень удобное кресло и принялся листать журнал. Повесть Соломона Смоляницкого «Майские дни» начал читать, но смысл ускользал, а слова обесцвечивались и разваливались на части.

Вдруг пронзило словно током: а как отнесётся отец ко всей этой истории? Ведь Лена бросает из-за него мужа. И его тоже оставила жена. Арсений отложил «Новый мир».

Нет. Папа всё поймёт. Это разные истории. Там действительно предательство. А здесь обстоятельства.

Часы тикали, стрелки ползли, а телефон молчал. Около двух часов дня ощетинившийся рычажками аппарат ожил, заверещал, Арсений бросился к нему, но вместо неподражаемого голоса любимой из трубки раздался незнакомый мужской голос, спросивший отца.

Несколько раз начинался дождь, наполняя квартиру шуршащей холодной свежестью, раздражая слух неритмичными унылыми стуками капель. Потом показалось недовольное солнце, осмотрело намокший, захлёбывающийся влагой город и быстро исчезло за непроницаемым серым покрывалом ненастья.

Ближе к шести вечера вернулся отец и расстроился из-за того, что Арсений не разогрел себе ничего на обед.

Они поели в полном молчании.

Потом слушали радиоспектакль «Операция „Трест“».

Папа ценил радиоспектакли.

В восемь вечера Арсения неожиданно одолела такая усталость, что он прилёг на свою постель поверх одеяла. Отец зашёл к нему и настороженно спросил, хорошо ли его сыночек себя чувствует… что-то очень он бледный.

Арсений пожаловался на тяжесть в голове и сказал, что, наверное, прогуляется, а потом заскочит к товарищу.

К товарищу он не собирался.

Просто их застывшая квартира, отец, бесконечный пасмурный день, затекающий в окна, сейчас совсем не подходили для того, чтобы переварить фатальное: уже девятый час, Лена не позвонила и, значит, уже не позвонит.

Куда он идёт? Зачем? От чего он надеется этой прогулкой исцелиться?

Лена не позвонила. Он, соблюдая их уговор, ничего не предпринял. Конечно, отсутствие звонка можно было объяснить разнообразно: муж заболел и остался дома, им пришлось куда-то уехать вдвоём, да и мало ли ещё что. Но что-то подсказывало ему, что это конец, что всё неправильное, порочное, безумное, бессмысленное, определяющее их отношения, завершилось по воле Елены и что у него нет ни единого шанса этой воле противостоять.

Мимо него тяжело проезжали вечерние трамваи. На этом мосту Алёнушка в первый их общий день читала ему стихи Бродского.

Алёнушка. Он любил её так называть. И она любила, когда он её так называл. Только виду не подавала и даже хмурилась: мол, пошловато это как-то, искусственно. Да и братца Иванушки нет.

Впереди зелёными уступами кромсали небо деревья на Марсовом поле, чуть дальше двойные головки фонарей пересекали туго натянутые провода, слева выглядывал шпиль Михайловского замка.

Арсений свернул с моста налево, прошёл вдоль зелёного здания Института культуры, в просторечии пренебрежительно называемого «Кулёк» и частенько подвергаемого насмешкам за низкий уровень профессиональной подготовки студентов.

Миновав массивную и безнадёжно длинную решётку Летнего сада, он двинулся по Фонтанке.