Концертмейстер полностью

Между ними все эти годы росла стена. Сколь высокой она выросла? На что он рассчитывал, заявившись сюда с вещами?

«С вещами на выход», – почему-то крутилось в голове.

Зря она сегодня так разоткровенничалась с Генриеттой. Что её побудило? Ведь она столько лет таила всё в себе. Вряд ли её так разволновал приезд Арсения, что она утратила контроль над собой. Никак нельзя было терять веру в то, что жизнь вернёт ей Волдемара. А она потеряла. Поэтому и разболтала всё той, кого многие годы полагала единственной достойной искренности. И предала этим любимого. А если Платова с кем-нибудь поделится? Не исключено, что Волику и сейчас угрожает опасность. Сколько бы Горбачёв ни голосил с экрана о демократии, не стоит развешивать уши. КГБ по-прежнему творит всё, что хочет.

Интересно, он всё ещё курит? Надо выманить его на лестницу, расспросить, зачем он явился.

Сильно ли он изменился? Внешне очень заметно. А внутренне?

О сыне и бывшем муже она уже совсем не думала, хотя до этого мысли только ими и были заняты.

Дрожь внутри усиливалась. Кусок не шёл в горло.

Лев Семёнович страшно устал за этот день. Попытки вовлечь чудновато выглядевшего бывшего коллегу Светланы в общий разговор он быстро оставил, и вовсе не потому, что тот вёл себя не так, как от него требовала обстановка, а оттого, что его мощный мозг вдруг странно растёкся, утратил ясность и решительность, всегда ему свойственную, и требовал передышки.

Он принялся следить за хоккейным матчем, но это не помогло.

Димка иногда, совершенно не стесняясь гостей, громко чертыхался, когда спартаковцы запарывали очередную возможность повести в счёте. А после того как ЦСКА поймал соперника на контратаке и вышел вперёд, на внука жалко стало смотреть. Он помрачнел и уставился в экран с такой яростью, словно она была способна помочь его любимцам отыграться.

С кухни раздался свист, это любимый чайник хозяйки подавал привычный сигнал о том, что вода вскипела.

Воспользовавшись этим, Лев Семёнович сказал, что чай не будет, и, пожелав всем чувствовать себя как дома, ушёл к себе в комнату.

Голова чуть кружилась.

Он прилёг на кровать, закрыл глаза. Арсений дома! Олег в больнице. Даже если Арсений останется ненадолго у них, когда отец выздоровеет, они вернутся в Ленинград. Что должно произойти, чтобы этого не случилось?

Ясно, что Светлана уже с Олегом не сойдётся. Какие ещё варианты? В голову ничего не шло. Да и нужно ли самому Арсению снова жить там, где родился, где возрос?

Пусть живёт там, где ему лучше.

Однако если он ничего не предпримет, чтобы Арсений вновь обрёл мать и брата, то следующего шанса уже не дождётся.

Слава богу, сейчас они сидят за одним столом. Это уже кое-что. Жаль, всё портят эти незваные гости. Откуда их принесло? Аглая эта, весьма беспардонная девица. Вся в родителей. До другой давно бы дошло, что она здесь лишняя, и убралась бы восвояси. Эта же нет: расселась, глазками стреляет, винцо попивает. И этот Волдемар ещё свалился на их голову. Прям негде ему переночевать, кроме как у них! Что-то с ним не так. Светлана никогда прежде ни словом о нём не обмолвилась. Что же это за сослуживец такой, который заваливается без звонка и рассчитывает на ночлег? Хотя в жизни возможны всякие неожиданности. Он вспомнил, как однажды к нему, далеко за полночь, в последний год их жизни в Борисоглебском, без всякого предупреждения пришёл деликатнейший и скромнейший Мечислав Вайнберг и взволнованно исповедовался чуть не до утра. Он тогда, будучи женатым, влюбился без памяти и почему-то решил, что Лев Семёнович – наилучший в этой ситуации советчик. Советов никаких Норштейн товарищу не дал, но вскоре после их разговора Вайнберг женился на той, к кому испытал в зрелом возрасте такие молодые и бесшабашные чувства. Когда Лев Семёнович рассказал супруге о ночном разговоре, та засмеялась: «И почему это Вайнберг выбрал тебя? У тебя репутация сводника?»

Она любила так шутить, как будто на грани, но совсем не всерьёз.

Машенька! Как её не хватает. Будь она жива, всё сложилось бы по-другому.

В окне, как и утром, монотонно шёл снег. Картина эта умиротворяла, меланхоличные снежинки никуда не спешили, позволяя вглядеться в их красивое, ничем не омрачённое парение. Вспомнилось, как Арсений летом в Рузе, совсем ещё маленький, ещё до того, как начал заниматься музыкой, дул на пушистые головы одуванчиков, уже превратившихся из жёлтых в белоголовые, а потом заворожённо смотрел, как крошечные парашютики по неровным траекториям приземлялись на траву.

Хорошо, что Арсений приехал.

Уже почти задремав, он слышал, как зазвонил телефон, как Светлана разговаривала с кем-то, но он не разобрал с кем.

После того как дед ушёл к себе, Арсений проглотил уже четвёртую рюмку водки, настоянной Норштейном-старшим на лимоне, расхрабрился и принялся беззастенчиво рассматривать Волдемара. Тот продолжал жадно поглощать пищу, на пристальные взгляды Арсения не реагируя.