Концертмейстер полностью

Самое забавное, что он не чувствовал никакой злобы по отношению к Саблину. Сейчас любовник матери был неким материализовавшимся из ниоткуда объектом, который предстояло изучить и затем сверить изученное с тем, что до этого существовало как образ. «Наверное, – размышлял Арсений, – он не может не понимать, куда он попал и что произошло со всеми этими людьми, кроме Аглаи, по его вине. Но ни капли раскаяния нет на его лице. Только отрешённость. Упорная, фанатичная отрешённость. Похоже, кроме еды, его ничего не волнует. Оно и неудивительно. Возможно, он освободился совсем недавно и ещё не наелся толком. Он действительно очень худ. Зачем он вообще явился? С чемоданом?

Арсения вдруг кольнуло: а не собирается ли он здесь поселиться?

Да нет. Это невозможно. Дед его выгонит, когда узнает. Да и Арсений обязательно откроет ему правду. Только не сейчас. Чуть позже.

На Ленинском проспекте, в Бакулевском институте, сейчас борется с болезнью отец.

А ведь занятно было бы с ним просто поболтать, с Волдемаром этим. Расспросить его о том о сём. Он ведь не в курсе, что Арсения на том допросе во владимирском КГБ весьма подробно посвятили в особенности его вредоносной деятельности. Интересно, что он о себе наплетёт?..

Водка расслабила его. Злоба не нагонялась, хотя уж сколько раз он представлял эту встречу, репетировал свою обличительную речь, мысленно плевал ему в лицо, которое запомнил во всех деталях. Фотографию Саблина во владимирском КГБ ему демонстрировали не раз и не два.

Он, кстати, не так уж изменился. Только изрядно облысел.

А теперь уже неизвестно, кого обличать. Время множит виноватых.

Вот взять его самого. Из-за своей дурацкой сценобоязни он так и не смог окончить консерваторию. И не нашёл в себе мужества открыть это деду. Убедил себя, что Лев Семёнович этого не переживёт.

А что теперь?

Теперь удавка лжи затянулась так крепко, что любые попытки выбраться из неё чреваты смертельным удушьем.

Тогда, в тот пьяный и бестолково богемный день, когда он, ретировавшись из квартиры на Васильевском, жалкий, одинокий и потерявшийся, сидел на скамейке на петропавловском пляже и от бессилия и алкоголической тоски представлял Елену во всей её счастливой и недоступной красе, видение самым невероятным образом превратилось в явь. Конечно, Елена Михнова не вышла к нему из речной пены, подобно Афродите из ленинградских городских сказаний, – это было бы слишком картинно, – но около его дома, куда он приплёлся совершенно разбитый, Елена, совершенно случайно там проходившая по дороге от метро «Горьковская» к себе на Чапаева, окликнула его, вероятно сочтя его вид чересчур плачевным и вопиющим о помощи.

Он замер, сперва не узнав её голос, вернее отказавшись его узнавать.

«Только не сейчас. Не когда он такой беспомощный и жалкий».

Потом он всё же повернул голову на звук.

На ней было серое, довольно строгое платье, подпоясанное мягким ремешком, в руках – небольшая вызывающе красная сумка, тонкие волосы убраны в высокий пучок, на шее короткая ниточка бус, каких он раньше на ней не видел.

По сравнению с ним, небритым и хмельным, она являла собой образец деловитости и приличия.

Он приказал себе немедленно протрезветь, изгнать из себя всю эту хмельную чепуху. Дэн совсем недавно наставлял его, что, если хочешь быстро прийти в себя, надо очень глубоко дышать, причём вдыхать медленно, а выдыхать быстро, а также сильно-сильно потереть уши.

Он поступил в точности по совету друга. Арсений не покажет ей, что сдался. Никогда.

Как смешно он, натужно дышащий и яростно трущий ладонями уши, выглядит со стороны, не пришло ему тогда в голову.

Приблизившись к нему, она выразительно потянула носом, потом строго прищурилась:

– Что это ты творишь со своими ушами?

– Что-то попало. – Арсений ответил так, словно ничего странного ни в появлении, ни в вопросе Лены не находил.

Лена покачала головой. Взгляд её обретал напряжённость, как будто расширялся, силясь захватить его целиком.

– Чудно как-то ты делаешь?! Зачем трёшь? Думаешь, так выскочит? Только хуже сделаешь. У тебя дома кто-то есть?

Арсений покачал головой. Неужели она ему поверила, разве не видно, что с ним на самом деле и что уши тут совершенно ни при чём?

– Никого. Отец в санатории.

– Ну, тогда пошли. Коль уж встретились.

Он собирался спросить куда и зачем, но передумал. Это будет выглядеть уж совсем по-идиотски.

Когда он впустил её в квартиру, силы совсем покинули его. Он сел в коридоре прямо на пол и зарыдал, обхватив голову руками. Так рыдают дети, когда их понимания не хватает для того, чтобы смириться с окружающей несправедливостью.

Лена не пыталась его утешить, ждала, когда успокоится сам. Другая давно бы ушла, но она осталась. Чутьё подсказывало ей: надо чуть-чуть потерпеть и случится такое, чего она не имеет право пропустить.