Концертмейстер полностью

Когда дед поставил на стол графин, Арсений твёрдо решил, что пить не будет. Последние годы он позволял себе выпить лишь в крайних случаях. Он знал за собой, что может пропустить тот момент, когда можно остановиться. В его жизни бывали периоды, когда в алкоголе он искал ответы на мучившие вопросы, но находил только алкоголь. Сегодня ему никак нельзя терять контроль над собой.

Только Лев Семёнович попытался плеснуть внуку в рюмку, тот прикрыл её рукой:

– Я не буду. Как-нибудь в другой раз.

Дед покачал головой:

– Рюмка водки никогда не помешает. Боятся выпить только алкоголики.

– Я не боюсь. Просто нет настроения, – отговорился Арсений.

– Может, девушки, когда почтят нас своим присутствием, составят мне компанию? – шутливо произнёс старый Норштейн. – Как думаешь, Дмитрий? Тебе, разумеется, не предлагаю. Тебе ещё рано.

– Я не претендую. А насчёт компании? Составят, наверное. Не позволят тебе нарушать общественную мораль одному.

Он улыбнулся и подмигнул деду, чтобы тот, не дай бог, не усомнился в том, что внук шутит.

– Смотрю, сегодня твой «Спартак» пока держится. – Старый Норштейн следил за всеми увлечениями Дмитрия.

– Не сглазь. Но сегодня, и правда, неплохо. Жаль, моментов несколько упустили. Уже бы вели. Надеюсь, во втором периоде поддавим. Капустин – просто красавец.

«Как будто и не было всех этих лет, – уговаривал себя Арсений, – и Димка, и дед такие родные, никаких преград нет сейчас между нами. Все мы внутри тёплого и мягкого круга, где всё понятно и каждый такой, какой он на самом деле. Не нужно притворяться, выверять каждое слово, что-то объяснять. Никто никого ни в чём не винит».

В этой комнате сейчас нет ничего и никого лишнего. Только их мир на троих. Два внука и дед. И отец в больнице. Но он всё равно с ними. Он их соединил, его болезнь.

И инструмент его тут, насупившийся, будто сгорбленный, глядящий на всё исподлобья. Как же он любил его раньше, как досконально изучил все его повадки, как восторженно становился с ним одним целым, в иные моменты позволяя вырваться на волю скрытой в тугих струнах мощи, а порой прикасаясь к нему столь осторожно, что он звучал тишайше и кротко, с пьянящим неземным лиризмом, находя в пианиссимо ещё никем не достигнутые градации. Инструмент никогда не отказывал ему. Как аккуратно и бережно он подкладывал под его пальцы дорожку из белых и чёрных клавиш при сложнейших пассажах, позволяя ему лихачить, ничего не боясь! А потом Арсений его бросил. Уехал. Не взял с собой. Никак нельзя было взять. И вот они опять встретились. Надо ли им заново привыкать друг к другу? Простит ли инструмент ему его бегство? А если он на какое-то время останется здесь? Начнёт заниматься? Нет. Лучше не думать об этом. Там, в Питере, его ждут Вика, работа, другой инструмент, много чего с ним перенесший. Всё это сразу не устроишь. Ведь неизвестно, как долго будет выздоравливать отец. Две жизни, два инструмента. Как быть? Хотя с Катюшей Толоконниковой он, конечно, договорится об отпуске за свой счёт. Она, как всегда, пойдёт ему навстречу. Определит ему замену на ближайшие концерты.

Мать он не впускал в свои мысли, но не сомневался, что рано или поздно она в них ворвётся. И надо будет с этим справляться…

– Как там, интересно, наши дамы? Пойду их проведаю. Пахнет вроде вкусно. Дим, как второй период начнётся, крикни мне. – Арсению хотелось вести себя так, будто он никуда не уезжал из этого дома.

С тем, чего не исправить, можно совладать только одним способом – забыть.

Как только он вышел из комнаты, Димка и Лев Семёнович переглянулись, а потом каждый кивнул чему-то своему.

В коридоре Арсений остановился. Прислушался.

Из комнаты доносились звуки телевизора, где в перерыве хоккея шёл документальный фильм о том, как перестройка восторженно принимается в трудовых коллективах, а на кухне неторопливо протекал разговор двух женщин, вежливый и в меру деловой.

– Я была бы очень вам благодарна, Светлана Львовна, если бы вы согласились позаниматься со мной. Что-то с английским у меня совсем не ладится. Боюсь, экзамен завалю. Скажите, сколько надо заплатить?

– Ну что ты, деточка. Какие деньги? Мы же не чужие. Я тебе с удовольствием помогу. Можем прямо завтра и начать. Ты как на это смотришь?

– О! – Аглая захлопала в ладоши. – Как чудесно! Спасибо. Завтра непременно начнём.

Зачем он собрался на кухню? Что он там забыл? – ругал себя Арсений. Между ним и матерью всё ещё стена. Как бы он был рад, разрушь она её сама! Но она не торопится с этим. Если ему оставаться здесь, вернее, если состояние отца потребует того, чтобы он тут задержался, общения с матерью не избежать. Но пока это трудновато представить. Как они будут уживаться?

Его раздумья прервал звонок в дверь.

– Кто-нибудь спросите, кто там? – крикнула Светлана Львовна. – Мы сейчас не можем. Аглая, достань, деточка, вон те тарелки.

Арсений исполнил всё, как велели. Вышел в прихожую, громко спросил: «Кто?»

– Мне нужна Светлана Храповицкая. Она дома? – Голос прозвучал громко и гулко. Говоривший явно хотел, чтобы его услышали и не переспрашивали.

– Мама, кто-то тебя спрашивает.