— Моя дочь Бьиралла. — запоздало представил ее Перст.
Он повелел расплатиться с Игенау, да дать тому с собой одну из бутылок своего вина, а Виде наказал кланяться отцу да передавать тому пожелания доброго здравия и молодецкой силы.
Зря мать Игенау беспокоилась о том, что юноши поедут к Ваноре — ослепленный красой Бьираллы, Вида Мелесгардов, распрощавшись с другом, отправился в Угомлик и долго лежал, глядя из окна на звездное небо, не в силах справиться с тем новым чувством, что зародилось у него в сердце.
Иль на базаре знали все: еще б, настоящая кера! И любили — стоило Иль у кого-нибудь купить себе платье, туфли или платок, как к торговцу выстраивалась очередь из простых нордарок, желавших одеваться так же, как и знатная госпожа.
Особенно полюбилась Иль Архену, владельцу лавки с серебряными и золотыми украшениями, но не потому, что юная транжира спускала у него все деньги, наоборот — Иль никогда не заходила к нему, предпочитая с ног до головы обвешиваться цветным стеклом.
— Ладная, сочная, румяная! — восторгался Архен каждый раз, когда она проходила мимо. — Второй такой не сыскать! Не чета этим чернявым, сухим девкам! Лучшим украшением стала бы в моей лавке! Главным алмазом в дому!
Он, было, даже хотел подарить ей золотой браслет просто так, но Иль гордо отказалась.
— Золото тускнеет, — заметила она. — А вот стекло — нет.
После того, как Иль наведалась в лавку Уульме и воочию увидела все те чудеса, о которых доселе только слышала, ни золото, ни серебро, ни драгоценные каменья ее больше не привлекали. На шею она повесила стеклянные бусы, которые выбрала в лавке, и гордо рассказывала всем и каждому, что муж ее — великий мастер.
Скоро уже все торговцы начали подсмеиваться над влюбленностью Архена.
— А она и не смотрит на него! — пересказывали они друг другу их разговоры. — Убери, говорит, свое золотишко, не нужно мне его. А тот, как телок какой, разве что не мычит в ответ.
Архена смущали и злили эти россказни, но поделать он с собой ничего не мог: рот сам собой открывался, а взгляд становился глупым и пьяным, стоило Иль показаться в толпе. И вот ведь какая несправедливость: досталась такая красавица мастеру Уульме, который на нее, как Архен знал от болтливой Беркаим, даже и не смотрит, а сиднем сидит в своей мастерской! Будь Иль его, Археновой, женой, он бы не сглупил, он бы из дома не выходил и ее бы не выпускал!
Он было решил задобрить Беркаим и подарить ей какую-нибудь безделку, надеясь, что старуха замолвит за него перед Иль словечко, но та, словно впитав в себя гордость юной госпожи, решительно отказалась от его подношений.
— Куда мне твой перстень, дурак? — ворчливо спросила Беркаим. — Коль я цельный день руками работаю.
До Уульме тоже дошли слухи, что Архен положил глаз на Иль. Сначала они его встревожили, но потом он решил, что добродушный торговец вряд ли осмелится даже прикоснуться к Иль, слишком уж робким и квелым тот был.
— Он только слюни пускает да за сердце хватается, когда ее видит, — окончательно успокоил Уульме всезнающий Бопен. — От такого вреда не будет.
Иль же, когда Уульме за ужином решил осторожно ее расспросить, только наморщила лоб, будто пытаясь припомнить того, о ком идет речь, а потом сказала:
— Тот здоровяк с железками? Он глуп и неумел. Его изделия не стоят и стеклышка из твоей лавки!
Они сидели за столом и угощались сладкой спелой дыней, которую Иль лично выбрала на базаре. Уульме скинул халат, расстегнул ворот рубахи и засучил рукава так, чтобы не испачкаться липким соком, а Иль, в которой уже начало просыпаться любопытство к тому, о чем она раньше и не думала, невольно стала его разглядывать. Беркаим часто говорила ей, что Уульме хорош собой, но только сейчас она поняла, как разительно он отличался от низкорослых округлых нордарцев.
Уульме, поймав на себе ее взгляд, смутился и потянулся было за халатом, но стук в дверь, а следом и крик Бопена, заставили его вскочить с места, позабыв про всякое стеснение.
— Хозяин? — тарабанил Бопен. — Хозяин!
— Что случилось? — спросил Уульме, впуская задыхающегося торговца внутрь.
— Там, в лавке… Скорее…
Уульме, не тратя время на расспросы и долгие объяснения, накинул халат и поспешил вслед за Бопеном.
— Я запер двери… Хотел пересчитать выручку… Видать, он решил, что в лавке никого… На счастье подоспел Сонлим из соседней лавки… Вместе мы ему бока и намяли… Но судить все равно тебе…
— Кого? — спросил Уульме, пытаясь понять, что хотел поведать ему Бопен.
— Вора! — выдохнул тот.
В Даиркарде, граде, который жил исключительно торговлей, за кражу хоть ломтя хлеба, хоть алмазного ожерелья наказание было одним — тому, кто покусился на чужое добро без всякого сожаления отрубали руку по плечо, а тот, у кого украли, мог не ждать суда и сам исполнить приговор. Торговец мог как угодно завышать цены на самый свой захудалый товар, а покупатель как угодно сбивать их, но взять с прилавка и не заплатить звонкой монетой было делом немыслимым как со стороны одних, так и других.
