Когда Уульме вошел в лавку, он первым делом увидел Сонлима, верхом сидящем на тощем оборванном юноше, с лица которого стекали струйки крови.
— Уульме! — поприветствовал его сосед, заламывая руку воришки так, что тот пронзительно закричал. — Нести топор?
— Не надо, — заплакал юноша, — я не со зла… Я ничего и не брал… Я есть хотел…
— И потому ты и забрался в лавку, где торгуют стеклом? — ехидно спросил все тот же Сонлим. — Иль ты его жрешь вместо хлеба?
— Я не знал… Я только прибыл… Я с утра здесь…
Уульме смотрел на воришку сверху вниз и понимал, что презрение к преступнику уступает место жалости. Совсем еще мальчишка, худой и оборванный, он не походил на того, кто бы с умыслом забрался в лавку.
— Отпусти его. — сказал он Сонлиму.
Торговец грузно поднялся на ноги, а воришка так и остался лежать на полу, трясясь от рыданий.
— Откуда ты? — спросил Уульме мальчишку. — Встань и ответь.
— Из Арджебара. — всхлипнул тот, вытирая кровь с лица. — Три дня пути отсюда… Прошу тебя, господин, помилуй! Я отработаю, отслужу! Калекой мне не сдюжить…
— А чем ты думал, когда решился обокрасть уважаемых людей? — вставил Сонлим.
— Хватит, Сонлим, — одернул его Уульме. — Я сам разберусь. Благодарствую за помощь.
Торговец вышел, плотно прикрыв за собой дверь, а Бопен, который за все время не проронил ни слова, стал невозмутимо переставлять стеклянную посуду.
— Отработаешь? Что ж, коли так, то я тебя отпущу. Назавтра придешь в мою мастерскую, что за малой площадью. Спросишь там мастера. Если не придешь, то не я, сами боги тебя будут судить.
Мальчишка упал перед ним на колени и зарыдал пуще прежнего.
— Я клянусь тебе, господин! Жизнью клянусь, что приду.
— На вот, возьми, — протянул Уульме пару медных монет. — Ты, вроде, был голоден.
Когда помилованный воришка, прижимая к груди деньги, с поклонами выбежал из лавки, Бопен решился заговорить:
— Оннарские законы справедливее наших, раз ты его отпустил.
— Не мне судить, — коротко сказал Уульме.
Хоть Уульме и не надеялся, но мальчишка, которого звали Ракеном, как и клялся, явился наутро в мастерскую. Он успел отмыть от грязи и спекшийся крови лицо, пригладить волосы и отстирать штопанную рубаху.
— Я все буду делать, господин, — поклонился он Уульме. — Ты спас меня от большой беды.
И Уульме снова вспомнился Сталливан, который тоже много кого спас от беды.
После того, как Сталливан нанял Уульме, прошло уже много времени. Ноги юноши зажили через три дня, как и пообещал ему его новый хозяин, и он даже не вспоминал о том, как боялся, что сгниет заживо.
Сталливан не утомлял Уульме работой, скорее, относился к нему как к сыну, нежели как к телохранителю.
— Послужить мне успеешь, — отвечал он всякий раз, когда Уульме заговаривал о своей службе.
В Сталливане, несмотря на возраст, было что-то ребячливое, такое, от чего на лице Уульме против воли появлялась улыбка. Он любил рассказывать о своих приключениях, о далеких странах и чужих городах, о странных обычаях и непривычных нарядах, о государях и их народах, о войнах и о мирных временах, о том, что было давно, и о том, чему свидетелем был он сам.
— Мир я повидал, — всякий раз заканчивал он свою историю.
Уульме даже немного завидовал Сталливану — он, кроме некоторых окрестов Низинного Края да самого Опелейха, нигде не был и ничего не видел.
— А где твоя семья? — как-то спросил он.
Сталливан, ничуть не смутившись, ответил:
— Была да вышла вся. Жены я не имел, детей не родил. Чему оченно и рад!
Он сверкнул глазами и добавил:
— Брат у меня есть. Прохиндей и пьяница. С таким знаться — себе в ущерб. Тысячу лет его не видел и еще столько бы не видал!
— Что он сделал? — спросил Уульме, потрясенный тем, что Сталливан вот так просто отказался от своего брата.
— Да, вроде как, ничего, — ответил старик. — Но это как рассудить: я вот, как вольный ветер, лечу, куда хочу, а он — как камень — лежмя лежит на одном месте. Мы с ним разные, как день и ночь. И никогда нам не сдружиться.
Какими же вырастут его собственные братья? — задумался Уульме. — Вида был веселым пострелом, шустрым и храбрым. Ох, и задавал он жару своим нянькам, которые день-деньской носились за ним по Угомлику. А вот младший, Трикке, был еще слишком мал, чтобы можно было судить о его нраве.
Сталливан внимательно посмотрел на Уульме, словно ожидая, что и тот расскажет ему о своей семье, но юноша смолчал.
— Эх! — воскликнул он. — Рассиделись мы тут! Пора и за дело браться.
Это Уульме сильно удивило: Сталливан не был купцом или ремесленником, за все то время, что он жил при нем, старик ни разу не заговаривал ни о каких делах или обязательствах, не утруждал себя работой и не искал службы.
— Пошли, — согласился Уульме.
Они вышли с постоялого двора и зашагали в сторону Дората — городской тюрьмы.
Сталливан ходил очень быстро, едва припадая на правую ногу, что поначалу изумляло Уульме: он не мог отделаться от ощущения, что деланная стариковскость не что иное, как личина.
— Сколько тебе лет? — решился спросить Уульме.
Сталливан обернулся и хитро улыбнулся юноше:
— Тысячу.
Уульме поджал губы — если не хочешь говорить, то и молчи. Врать-то зачем?
