Человек замечает все это, а сам продолжает думать. В некотором, хорошо знакомом смысле очень удачно, что все настолько потеряно. Настолько пропало. Ему больше не нужно рассуждать как князю и полководцу – за ним никого нет. Перед ним тоже никого и ничего нет, будущее в любом случае пусто. Остается только настоящее и то, что можно сделать в нем. Только личные обязательства.
Письмо, если вдуматься, не такая уж опасность. Правда – это то, что люди хотят видеть правдой. А Хидэёри-незаконорожденный выгоден только дому Токугава. Все остальные предпочли бы видеть мальчика наследником, потому что при нем у них есть шанс выдвинуться, какого не будет при Хидэтаде.
Выгоден дому Токугава и еще почему-то выгоден Датэ. До причин сейчас не доищешься, выдумывать их от себя не стоит, да они и не важны. Хидэтада не только молод – он не ровня своему отцу: если выбить подпорку, долго ли продержится?
Можно ли ее выбить?
Можно попробовать.
У людей плохая память, даже у лучших. Если ты любишь цифры, а не кровь, если как полководец ты предпочитаешь воевать на бумаге, о тебе начинают думать странные вещи. Не вспоминая, что после боя головы адъютантов и личных гонцов недаром оценивают в пять, а то и в десять раз выше прочих. Потому что трудно добыть. И берут в адъютанты и личные гонцы людей, которые довезут приказ, привезут сведения, доедут живыми. В каком угодно случае, хоть наискосок через поле боя, хоть через шестое небо. Люди забыли, кем паренек по имени Сакити начинал при генерале, тогда еще носившем фамилию Хасиба, а не Тоётоми. И эта плохая память теперь может сослужить хорошую службу.
– Все это тоже не очень важно, – констатирует человек. – Кем бы ни был отец мальчика, великий господин регент назвал его наследником. И вы все поклялись служить ему.
– Хорошо звучит, – соглашается враг. – Жаль, что ваш господин регент не решился признать, что кровный отец – не он. И что вместо того, чтобы усыновить ребенка по правилам, просто обманул всех, от кого требовал клятвы. Так что теперь они с чистой душой скажут, что присяга невесть кому не считается. – Он чуть склоняет голову набок. – Должно быть, обидно проиграть войну из-за старческого тщеславия, Исида-доно?
Это предлог. И повод. И… Человек вскидывается, потом оседает назад, будто понимая, что ноги не удержат, дожидается полуслышного движения воздуха – тень у двери решила, что угрозы нет, и снова расслабилась – и в следующий момент летит – через столик, вперед. Да, на семь лет старше. Да, устал, вымотан, не спал, несколько недель очень мало ел… Но зато и приказ никуда доставлять не надо. Достаточно просто убить врага. Впрочем, человек не думает, пока летит. Он в бою вообще не думает, не успевает. Но той, прежней памятью знает: при толике везения убить он сможет. Противник тоже ранен – или болен. Но главное – у него просто нет тех навыков. Они не нужны кавалерийскому командиру, даже если он привык стоять на острие прорыва, даже если он для своей армии – оружие последнего шанса. Ему неоткуда их взять…
И правда. Неоткуда.
Человек приходит в себя от того, что кто-то очень осторожно протирает его лицо мокрым горячим полотенцем. Голова, которая, по идее, должна бы очень болеть, не болит совсем – просто ощущается внутри как масса трубчатого заморского стекла, пронизанного светом.
Он открывает глаза, смотрит мимо пажа на темную тень впереди, – кажется, в неприятной мере целую.
– Мы были совсем не одни. – поясняет враг. – Шаг для вас естественный, выгодный, я бы на вашем месте попробовал обязательно, значит, и вы должны были. Тем более что вы не знали, сколько у вас есть времени. Будете спать или еще чаю?
– А сколько у меня времени? – спрашивает человек. Спать ему не хочется. Чаю ему тоже не хочется. Хотя чаю лучше, раз с другой жидкостью не получилось.
– Не знаю. Вы вообще как, жить хотите? После такого не у всех остается желание.
– И к чему был этот вопрос?
Как будто у кого-то здесь есть выбор. Как будто масса дураков и предателей, которая еще до всего этого пыталась добраться до горла, может вдруг переменить мнение. Как будто Токугава не понимают, что, убив господина Хидэёри и невесть с чего сохранив жизнь ему, они… В общем, самому зарезаться проще и приятнее. Как будто ему придет в голову вообще разговаривать об этом со всякой взбесившейся плесенью…
И, конечно, он говорит.
Множественное движение вокруг. Когда оно заканчивается, у него что-то твердое под спиной, опора под локтем, на расстоянии полусогнутой левой руки новый столик с чайником. Сидеть можно, и даже почти не мутит.
А хозяйское место – чуть впереди. И хозяин медленно проходит туда и садится. Хотя, по его виду судя, он бы лучше обратно в угол.
– Госпожа Го, – сообщает он, – сейчас уговаривает мужа усыновить мальчика. Ей-то он все равно приходится племянником, кто бы ни был его отцом. У Токугава наследует не старший, а тот, кого выберет глава рода, – Хидэтада сам второй сын, так что можно брать без опаски. А кровь хорошая, жалко.
– Могли бы врать получше, – выдыхает человек. – Потому что этого не может быть.
