– Вас, как вас там, конечно, убьют сразу, – говорит тем временем сумасшедший. – Особенно сейчас. Но, понимаете ли, Мори выдал нам самозванца. Самозванца мы и казнили, за самозванство. А что случилось с подлинником, теперь можно решать. Может быть, он просто умер в горах, от холода и потери крови, а потом какой-то мародер на свою беду нашел тело…
– Что будет, если я откажусь?
Тот, на возвышении, пожимает плечами. И не морщится при этом.
– Тело окажется настоящим. Вы думайте, и решайте. Еще подумайте о том, что наш мир, как точно выяснилось, имеет форму шара… и большая его часть покрыта водой.
Одноглазый медленно встает, делает шаг к боковому выходу, потом поворачивается, смотрит куда-то над головой, улыбается одной стороной лица. «Безумен, – думает человек. – Мы всегда пользовались этим словом как ругательством и случайно сказали правду. Ну что ж…»
– И еще подумайте, – слышит человек, – какая будет славная шутка. Разве нет?
Из семейного архива клана Датэ
1590 год
Никто и никогда не сказал бы, что эти двое отражаются друг в друге.
Тот, что сейчас припал к деревянному полу, весь, до конца, уйдя в просьбу, если бы встал, стоял бы как сторожевая башня. На поле боя так и стоит. Если бы танцевал, плыл бы как облако и прически не растрепал. Если бы говорил – вежественно, и учтиво, и убедительно. Говорит. Сдавленно, горестно.
– Господин, помилуйте матушку.
Его господин – на год старше, вот и господин – сидит, привалившись к стене, полувисит на ней. Если бы стояли оба, был бы просителю под подбородок. Битое оспой лицо. Серые пятна под глазами. Правый глаз закрыт. Волосы острижены коротко, хуже, чем у крестьян, торчат в стороны, как у больного, – было бы как у больного, но какой больной оставит от макушки одну длинную, широкую прядь, перевьет ее шелковой лентой, вплетет дешевенькие блестящие камни? Разве что тот, что скорбен – умом.
– Да что с ней будет-то, с матушкой? – отзывается. – Я ее не трону, а от всех прочих она и сама отобьется, если что. Тут повода для горя и просьб не вижу.
– Господин…
И правда, с чего он взял, что старший брат поднимет руку на мать? Матушка переступила все границы, попытавшись своей рукой отравить собственное дитя, – но старший брат границ вовсе не признавал, никаких, никогда. Желай он матушке смерти, не понадобились бы ему ни повод, ни причина. А уж коль он ей смерти не желает, то и покушение, почти удачное, ничего не изменит. Все это кажется понятным и последовательным, когда брат здесь, когда его видишь.
Проситель кланяется еще раз – извиняется, благодарит.
– Садись, поговорим. Что ты знал?
Возможность сесть – время на раздумье. Старший плохо выглядит. Это хорошо. Это прекрасно. «Яд малиновки», щедрой рукой положенный. Семеро из десяти умерли бы. Двое лежали бы пластом, а он плохо выглядит.
