– Почему не может? – наклоняется вперед одноглазый. – Потому что он – угроза? Знаете, в чем наша беда, Исида-доно? Ваша, моя, общая? Мы мирный народ – и чувствительный. Мы не любим убивать, мы не любим воевать, мы понимаем чужие чувства – у нас сердце рвется, когда приходится выбирать. И мы стараемся убивать поменьше. И мы ведем каждую кампанию так, чтобы она стала последней. И мы играем наверняка, не оставляя мстителей на развод. Уничтожаем любые угрозы будущему миру. Запугиваем, чтобы не рискнули сопротивляться. Нарушаем слово, чтобы взять подешевле. Чтобы какой-то раз стал последним. Сколько на вашей памяти их было, этих последних раз, – а вы не так долго живете на свете. А посчитать с Тайра, так смех берет. Вам не надоело? И главное – кто из нас боится смерти? Да что там, кто из нас боится поражения – разве что совсем дети… Или те, кого не стоит брать в расчет. Кто из нас, из людей под нами – до последнего крестьянина, у которого над головой погода, – не ест смерть на завтрак каждый день? И что? Все бессмысленно повторяют слова про бренный мир, подобный горящему дому, – и никто не делает выводов. Крестьяне хотя бы умнее, они научились с этим жить…
Человек тщательнее опирает локоть на подставку и пытается понять, что он только что видел и слышал. Не удается – и он откладывает это на потом. Какое-то «потом» у него явно еще есть. Может быть, оно измеряется днями, но днями, а не часами. От него чего-то хотят, он зачем-то нужен… Это странно, но иначе объяснить не получается. Возможно, ему лгут. Скорее всего, ему лгут, но это тоже хороший признак: мертвецу в таких делах лгать незачем, он очень скоро сам узнает правду. До сих пор человек полагал, что единственный интерес, который у врага может быть к нему, выражается в скорой и неприятной смерти.
– Вы… стали слишком сильны, – говорит он.
– О, а вы просыпаетесь, – почти весело отвечают ему. – Вот уж про кого не подумал бы, что для этого потребуется… Велик мир. Я при вашем регенте не сидел в таком опасном положении, в каком буду через год-полтора после того, как мы победим, – и дальше будет только хуже. Так что я хочу себе пространство для маневра. Я хочу, чтобы Токугава-нынешний быстро стал силен и быстро вырос – и не в моей тени. Так что я намерен подарить ему набор инструментов, годностью лет на десять. Или на пятнадцать?
Логику человек понять не может. Базовые понятия привычны, а вот выводы из них делаются нечеловеческие. Конечно, когда слабый властитель настолько обязан младшему союзнику, который еще и слишком сразу показал свою силу и глубину амбиций прочим союзникам и подданным, это не может кончиться добром. Но естественный вывод – стать этому властителю единственной опорой, а потом, возможно, даже заменить его, а не… Это помимо того, что предлагаемая ситуация абсурдна сама по себе. Проверим.
– А вы принимаете в расчет то, что я ненавижу вас? – Всегда опасался. Всегда хотел видеть мертвым. Теперь – ненавидит.
– Вы – меня? – Ящер хохочет, запрокидывая голову, опрокидывает свой подлокотник, стучит ладонью по дереву, отсмеявшись, долго ищет в складках одежды чистый листок бумаги, вытирает глаз… – Вы – меня? На вас общение с Мори дурно сказывается. Ваша служба регенту стоила мне не меньше дюжины верных людей, двух хороших друзей и союзника, с которым мне нравилось работать. Моей двоюродной сестре было пятнадцать, когда с вашей подачи ее зарезали. Кома-химэ, дочка дядюшки Могами, помните такую? Я с удовольствием написал бы вами стихи, Исида-доно, я даже сохранил бы их на память. Какое это имеет отношение к делу?
– Через год-два вы можете оказаться в еще более опасном положении.
– Попробуйте. – Глядит на него. Одним неживым глазом, а кажется, что двумя. – Со мной, против меня – неважно.
Человек пытается наклониться. Паж-кореец, очень красивый паренек – был бы красивый, если бы не шрам – подскальзывает вперед, наливает чаю, протягивает. Человек отпивает и понимает, что проснулся, видимо, неокончательно. Враг не оскорбился, не отреагировал на угрозу, не стал объяснять… Но чтобы сейчас предъявить то самое письмо, его нужно было не просто украсть. Или выпросить. «О нем нужно было знать. О нем нужно было узнать еще до начала войны. Впрочем, враг всегда знал, что мы делаем. Всегда мог рассчитать свои шаги на время, с точностью до половины дня. Мы думали – я думал! – что ему продают сведения люди на мелких должностях. Оказывается, не только. И не только продают. Сколько у него людей вокруг Хидэтады и прочих его союзников, где они и чем они завязаны, мне заведомо не узнать». Человек смеется про себя. Потом вслух. Вряд ли при самой большой удаче ему суждено дожить до времени, когда это будет главной из его забот – с учетом того, как ненавидят в том лагере его самого, и того, насколько он сам их презирает, даже сейчас.
