В кабинете у полок стояла высокая статная женщина в очках и разглядывала книжки.
– Вот, знакомьтесь, это Алексей Львович. Это Людмила Куликова.
– Очень приятно.
Я еще ничего не понимал.
– Мы будем издавать книги. Вот, я посчитал…
Он положил передо мной какие то записочки.
– Мы сможем очень быстро заработать.
– А как же мы будем?.. Да нет! Ведь это ж надо уметь! Это ж профессия.
– Ничего нам уметь не надо. Людмила издала, знаешь, сколько книг? Она изучила весь процесс от и до. Нам надо только…
Он показал пальцем на цифры в записочках.
– Это у нас осталось… вот это стоит бумага… вот это редактура… это типография… транспорт… Вот это сумма всех расходов, а вот это…
Глаза и все его лицо сияли.
– Мы заработаем при продаже даже 70 процентов тиража. А я уверен, мы продадим все. Весь процесс займет максимум месяц. Ну как?
– А что мы будем издавать? – уже практически сдаваясь, спросил я.
– Я добыл на роскошных условиях, ни копейки аванса, права на сборник анекдотов и на «Вижу поле» про Эдуарда Стрельцова, футболиста. Расхватают мгновенно.
– Ну и как все это будет происходить?
Ощущение, что это все авантюра, у меня еще оставалось.
Но тут наконец начала говорить Людмила.
Она действительно была настоящим «профи» и рассказала очень подробно обо всем, попутно спрашивая, «а куда будем привозить бумагу, а потом и напечатанный тираж, а как договориться, чтобы грузовик с грузом пропускали в центр» и т. д., а главное, рассказала, кому и как продавать книги, вернее, отдавать на реализацию. Людмила меня убедила окончательно.
И события начали развиваться стремительно.
Бумагу привозили в ж/д контейнерах на вокзал, оттуда на грузовике к нам, на Ржевский. Грузовик пропускали в центр только ночью. Поэтому выгрузка и складирование происходили где-то часа в четыре утра. Приходилось мне, а кому еще, дежурить, следить, чтобы грузчики не очень грохотали. Потом надо было заботиться, чтобы бумагу не залило очередным потопом, тяжеленные кипы надо было переложить так, чтоб можно было продолжать репетиции. А потом, через пару недель, наконец снова погрузить ночью в грузовик и отправить в типографию. Пока все это происходило, текст надо было отредактировать, выбрать шрифты, оформить документы на выход в свет изданий и, естественно, сделать художественное оформление. Гольдман целыми днями висел на телефоне и, как мог, форсировал весь процесс.
И вот наступил день, когда из типографии привезли весь тираж: тоненькие книжки в желтых и зеленых обложках, по-моему, очень красиво и… Наши надежды, что весь тираж сейчас же заберут продавцы на реализацию, мягко говоря, не оправдались. Что-то взяли оптовики, что-то торговые точки, но основная масса тиража осталась в подвале. Думали, ну, пройдет неделя, другая, нашу продукцию распробуют, и скоро оставшаяся часть тиража улетит со свистом.
Но произошло другое. Никто больше наших чудных книжек в красивых переплетах не брал. Больше того, книжки, взятые на реализацию, начали возвращать. Да, и это пришлось пережить, когда туго упакованные стопки, обернутые в серую бумагу, выгружали из машины, относили траурным шествием в подвал и ставили на прежнее место. Конечно, не все. Что-то все-таки продалось. Но очень мало.
Людмила честно и профессионально выполнила все, что от нее требовалось, и к ней претензий не было.
Но переживала она больше всех.
А Гольдман… Александр Исаакович становился все нервнее и возбужденнее. Но причина этой нервности была вовсе не в неудаче нашего книжного бизнеса, а совсем-совсем в другом. Ему быстрее, чем ожидалось, оформили документы на выезд в Америку, и он начал стремительно готовиться к отъезду.
Однажды пасмурным, серым утром я зашел в кабинет директора. Саша с кем-то по телефону обсуждал все те же проклятые вопросы про цену, сроки, условия. Увидев меня, он сразу сказал в трубку:
– Ну пока. Перезвоню.
Потом посмотрел на меня мягко и как-то сочувственно.
– Леша, я сейчас тут договорился с одной оптовой компанией, хорошие ребята, обещали забрать все по нормальной, ну, чуть-чуть пониже, цене. Они точно все продадут. Ты не огорчайся. Все у тебя будет хорошо. И спектакль шикарный получается.
Потом встал, взял свой портфельчик. Подошел ко мне и обнял.
– Ну, счастливо.
И вышел из кабинета.
Оказывается, это была его прощальная речь.
На следующий день Гольдман удалился в Америку навсегда.
Конечно, никакие ребята не взяли тираж. И вообще с этими книжками ничего не получилось. Я остался один на один с долгами и проблемами, но все-таки я был очень благодарен Саше, что именно его усилиями театр обрел материальную плоть и начал существовать, да и сделал он все, что мог.
«Господи, если Тебе не угодно то, что я делаю, и мы творим в нашем театре то, что не до́лжно, пусть оно все сгинет и пропадает пропадом. Нельзя идти против рожна. Но у меня семья, дети и очень старые родители. И они все держатся на мне. Помоги ради них. Спаси нас всех!»
Горела лампадка. Я стоял перед тремя иконами.
«Моление о чаше», «Николай Угодник» и Казанская икона Божией Матери.
