«…Первый раз я увидел в кино и театре нечто близкое мне. Я только так могу говорить. В наше исключительно циничное время, когда серьезность является плохим тоном, когда «джентльмены» должны говорить серьезные вещи несерьезно, первый раз СЕРЬЕЗНО говорится о СЕРЬЕЗНОМ. Мне кажется, что это героика. Я не боюсь говорить это слово, хотя оно дискредитировано псевдогероями XX века. Создание высокой трагедии под стать задаче. Кроме того, это еще и огромная перспектива в развитии как стиль…»
Прощальный вечер в Нью-Йорке. Аксенов и Неизвестный приглашают нас во французский ресторан высокой кухни. Это потрясающий финальный аккорд всей американской эпопеи. Все, казалось, было так замечательно. Знал бы я тогда, что ждет меня в Москве.
– Алексей Львович, из ВИЛСа звонили, говорят, чтоб мы там сворачивались.
– Как? У нас же с ними договор.
– Так он закончился, а продлевать не хотят. А еще, вот, повестка из суда.
– Суда? По авторским правам, что ли? Я ни на кого в суд не подавал.
– Да нет. Вы в качестве ответчика.
– Чего, чего?
– Кстати, одно заседание вы уже пропустили.
– Но меня же не было в России. Я не знал.
– А это их не касается.
Все это обрушила на мое еще неокрепшее после Америки сознание Марина Павлова, наша бессменная руководительница канцелярии и несгибаемая патриотка театра. В ее голосе были праведное негодование и возмущение. Ясно, что эти события ничего хорошего ни мне, ни театру не сулят. А в несправедливости всего происходящего она была стопроцентно уверена.
ВИЛС отказал нам категорически и навсегда. Театр-модуль надо было упаковывать в железные контейнеры и увозить на склад. Такой вот сказочке конец. Жалко. Придется искать новое помещение.
В суд не иду. Все-таки надо вначале выяснить, в чем же меня обвиняют. В конце концов, найти адвоката. Не одному же беззащитному мне туда являться. Этого промедления мне судья не простила, и буквально через неделю у нас в офисе появились гости.
– Алексей Львович! К вам пришли… или за вами!
Шутка Варвары Алексеевны была очень удачной, особенно учитывая то, что пришли описывать имущество театра.
Первым делом читаю постановление суда.
Так вот откуда, оказывается, ноги растут. Заявление в суд написала уволенная сотрудница С. Она отвечала за наш график выступлений и контракты с площадками во Флориде и уж наверняка точно знала, что никаких договоров с концертными залами на наши спектакли подписано не было. Они с Рипом просто договорились провалить наши гастроли. Ну чем это все обернулось, я уже писал. Сейчас же мне предъявлялись претензии, что не все актеры получили положенную по договору зарплату. Абсолютный абсурд! Все получали выплаты строго по ведомостям и к тому же, кроме нее, никто никаких заявлений не подавал. Суд не должен был принимать этого дела к рассмотрению. Но тем не менее судебные исполнители, стоявшие передо мной, были более чем реальностью.
Читаю более внимательно постановление. Смотрю, там написано: «Театр Анатолия Рыбникова». Мой домашний, а не театральный адрес. И приказано изъять маркшейдерский пульт (вместо микшерного).
– Ну что ж, идите к Анатолию Рыбникову, в квартиру на втором этаже и отбирайте у него все это, а здесь вам делать нечего. Давайте-давайте.
И выпроводил их. Не знаю, откуда взялась храбрость. Но уж больно отвратительно все это было.
На следующее заседание суда я притащил все документы, все ведомости с подписями актеров. Я ведь вел скрупулезнейшую бухгалтерию по зарплате и в Америке, и в России. Да и не только по зарплате. У меня были задокументированы все расходы, включая даже квитанции по 50 центов о проезде через платные шоссейные дороги. Все это я готовил для Мельника. Кстати, он даже ни разу не захотел посмотреть мои отчетности. Зато они пригодились мне совершенно в других ситуациях, из которых первой было заседание суда.
Истицей была только С. Вместо паспорта она предъявила суду удостоверение сотрудника какой-то спецслужбы. Какой именно, я, естественно, увидеть не мог, но судья удовлетворилась этим документом.
Когда были исследованы все бухгалтерские документы и выслушаны мои объяснения, судья быстро во всем разобралась и вынесла соответствующее решение. Естественно, в мою пользу. Удар явно не удался. Но это был не последний удар по театру.
В это же время в «Московском комсомольце» появляется оскорбительная гнусная статейка о наших гастролях в Америке. Ни слова правды, только одна грязь. Я пишу письмо на имя главного редактора, уличая газету во лжи. Ни ответа, ни опровержения. Понятно, что ожидать другого в такой ситуации было бы сложно.
