– Вот видите! – говорит он. – Раз у вас все в порядке, вам и нервничать не нужно. Живите спокойно.
Действительно, а чего психовать-то? Счета наши арестовали. Работать стало невозможно. Без зарплаты актеры, конечно же, разбегутся, и все станет совсем спокойно.
Но это было не все. Чтобы окончательно добить нас, был нанесен последний удар. Жильцы дома, в котором был наш театр, давно осаждали всякие учреждения по недвижимости, чтобы отобрать у театра подвал под свои личные нужды.
Но у нас был договор аренды с взаимными обязательствами, и поэтому ходу их письмам, конечно же, не давали. А тут вдруг взяли и начали проверять правильность перепланировки. И вот предписание: «в такие-то сроки…», «а в случае невыполнения предписания…» «подлежит расторжению…» «административная ответственность…» и т. д.
Ну, что ж! Чтобы сохранить подвал в надежде на мифическое будущее… Неужели все-таки?..
Да, придется уничтожить театр.
И вот мусорный контейнер заполняется обрывками черного бархата, погнутыми железками, которые были частью конструкции сцены, кусками деревянной обшивки пандуса, бесформенными глыбами известки вместе с креплениями для фонарей.
За это время безусловно стало ясно, что никакого продолжения гастролей не будет. Из Америки привезли, опять же по морю, все наше оборудование и сложили тоже на склад. Мы все-таки попытались продолжить работать даже в такой обстановке. Нам дали возможность сыграть несколько спектаклей в Театре киноактера. Но это было последнее, что было можно сделать.
Проверка налоговой полиции длилась около года. В заключительном акте была написана последовательность немыслимых по своему бюрократизму фраз, из которых следовало, что нарушений у нас не обнаружили, за исключением одной неправильно оформленной квитанции на заправку бензином театральной машины. И это было единственное, в чем нас нашли возможным обвинить за все годы работы.
Бумага пришла в адрес театра. Театра, который давно уже прекратил свое существование. Я читал это послание, сидя на каком-то ящике посреди разрушенного зрительного зала. В груде мусора у стенки увидел обрывки нотной бумаги с моими эскизами и набросками для будущих работ. Наверное, выпали из коробки при упаковке. Вытащил, посмотрел и… бросил обратно. Да кому они сейчас нужны? Кому нужен я сам? Мне было уже 52. И начинать все снова уже точно было поздно. В зал вошла кошка. Мы ее держали в подвале, во-первых, потому что жалко. А потом так, на всякий случай, вдруг опять какая-нибудь крыса появится. Во время спектаклей была страшная опасность, что кошка прорвется на сцену и погубит все впечатление от спектакля. Но теперь-то ей можно все! Теперь она стала здесь хозяйкой. Я гладил ее за ухом и вспоминал далекий 1959 год:
…Кошка лежала на подоконнике над батареей. Она потягивалась, мурлыкала и щурилась от удовольствия. На столе передо мной стояли вкуснейшие творожные оладьи со сметаной, приготовленные мамой. Несмотря на то что в кухне было тепло и даже жарко от батарей и включенной газовой духовки, меня пробивал озноб, и было ужасно неуютно даже от одной мысли, что я сейчас должен буду выйти на улицу в абсолютную темень и жуткий мороз градусов эдак под тридцать и ждать автобуса, который меня повезет по Новохорошевскому шоссе в центр, на Арбат, в ЦМШ к началу занятий. Дорога с пересадками и ожиданиями на остановках занимала часа полтора. Поэтому вставать нужно было в 6.00, чтобы успеть к полдевятому к первому уроку. И так каждый день.
А она, эта кошка, будет продолжать валяться на своем подоконнике в тепле и неге. И не надо ей учиться, надрываться и чего-то добиваться. Это была состоявшаяся и успешная кошка. Причем без всяких усилий с ее стороны. Вот мне бы так! Но нет! Приходится выходить на улицу, скрипеть по заледеневшему снегу, проходя свои триста метров до остановки. Закрывать лицо воротником от пронизывающего ветра. Спать, стоя в переполненном автобусе, а если не спится, разглядывать узоры из толстого слоя инея на автобусном стекле. И мама, и я верили, что вот через несколько лет я окончу ЦМШ, потом консерваторию, буду писать музыку, и может быть, когда-нибудь у меня появится свой музыкальный театр – моя детская мечта!
Мне тогда было тринадцать лет, и автобус увозил и увозил меня с моими надеждами и мечтами в непроглядную морозную темень…
P. S. Объективка с комментариями.
В 1999 году решением Правительства Москвы была учреждена «Государственная творческая мастерская под руководством А. Рыбникова».
В том же 1999 г. Указом Президента РФ Ельцина Рыбникову было присвоено звание народного артиста РФ.
В 2002 г. А. Рыбников становится лауреатом Государственной премии РФ.
В том же 2002-м Рыбников получает национальные премии «Ника», «Золотой орел», «Кинотавр», «Золотой Овен».
В 2007-м Рыбников становится лауреатом премии «Триумф».
В период с 2000 по 2010 год А. Рыбников возвращается к работе в кинематографе. Он пишет музыку к фильмам П. Чухрая, Н. Лебедева, Э. Рязанова, В. Хотиненко, С. Говорухина, П. Лунгина.
