На одной из ветвей покачивалось недвижное тело молодого Видаля.
Королевский наместник уже явился на Площадь правосудия и ждал, когда наконец принесут лестницу. Семеро стражников из крепости Сан-Висенте встали кольцом вокруг дерева с пиками наперевес, удерживая горожан на расстоянии.
Алькальд, пристав и наместник собрались возле меня. Вчетвером мы задрали головы, глядя на ноги повешенного. Видаль умер с эрекцией, а на одежде виднелись следы экскрементов. Все это непотребство было грубо выставлено напоказ горожанам. Я не мог решить, заслужил ли он столь позорный конец.
– Теперь нам не скрыть того, что произошло вечером, – сказал наместник. – Но мы также не можем остановить праздничные гулянья, на улицах полно народа.
– Поднимите своих людей, немедленно, – распорядился я. – Конфискуйте все вино и вывезите через Оружейные ворота. Велите горожанам воздержаться от выпивки из уважения к дочерям графа де Маэсту. Господин алькальд, подпишите прокламацию и зачитайте ее утром же возле церквей Санта-Мария и Сан-Мигель. Сообщите жителям, что священник действовал в одиночку и решил наказать себя за свои преступления. И ради бога, снимите этого несчастного с дерева, не то я сам залезу и отрежу веревку.
Пристав вынул кинжал из ножен.
– В этом нет необходимости. Лестница уже здесь. – И под нашими внимательными взглядами он прислонил ее к дубу.
Покинув площадь, я направился к дому Нагорно, который находился рядом с моим на Руа-де-ла-Астерия. Брат раздувал огонь в очаге и ворошил угли, которые, вероятно, согревали комнату в течение ночи.
Нагорно не обернулся на мои шаги.
– Знаю, ты думаешь, кому выгодны эти смерти… – медленно произнес он.
– Ты к ним причастен? – напрямик спросил я.
– Разумеется, нет.
Он лениво поднялся, словно вся эта история успела ему наскучить. Затем подошел к окну и выглянул наружу. Я встал рядом.
– Послушай, Нагорно. Празднования еще не закончились, но я знаю все твои маски. Я не скажу Оннеке ни слова. Честно говоря, я предпочел бы, чтобы она продолжала меня презирать. Думаю, она влюблена в тебя или испытывает нечто подобное. И пока ее брат не вернется из Эдессы, ты – единственная семья, которая у нее осталась. Постарайся сделать ее счастливой.
Нагорно кивнул с холодным равнодушием. Потом что-то привлекло его внимание.
– Откуда идет тот черный дым? – озадаченно спросил он.
Я наполовину высунулся из окна.
– Горит сразу в нескольких местах. В обоих концах города. Похоже, фруктовый рынок, и рынок Санта-Мария тоже. Это твоих рук дело? Ты распалил настроения Мендоса?
– Ты слишком многое мне приписываешь. Я польщен, однако, боюсь, на сей раз они сами себя распалили.
– Ладно, – сказал я, когда мы двинулись к выходу. – Собери горожан, пускай звонят в колокола в обеих церквях и несут ведра к колодцу Санта-Мария. А жители из Новой Виктории могут принести воду из Сапардиэля и потушить пламя на рынке за стеной.
Я спустился по лестнице и побежал по Руа-де-лас-Пескадериас. Мои худшие опасения подтвердились, когда я увидел, что на доме бабушки Лусии горит крыша. Они подожгли навесы над прилавками возле ее фасада. Высокие языки пламени уже достигли второго этажа.
Поспешив к колодцу, я набрал в ведро воды и вылил на себя. Затем оторвал один рукав, чтобы завязать нос и рот.
Соломенная крыша превратилась в костер, над которым поднимался черный дым. Несколько прохожих завороженно наблюдали за пожаром, словно мыши за гадюкой. Мужчины бегали туда-сюда, выкрикивая бессмысленные приказы, натыкаясь друг на друга и размахивая кулаками; женщины дергали их за рукава, пытаясь разнять, или протягивали ведра с водой, чтобы залить обугленные деревяшки, в которые превратились торговые прилавки.
Входная дверь в дом бабушки Лусии была широко распахнута. Набрав воздуха в грудь, я нырнул внутрь и побежал к лестнице.
Дым застилал глаза. Поднявшись на четвереньках по ступеням, я кое-как добрался до кухни. Соломенный тюфяк на кровати горел. От него исходил такой жар, что мне опалило правую сторону лица.
– Бабушка, где ты? Подай голос!
– Сюда! – услышал я другой голос, принадлежавший Аликс.
От увиденного я застыл в ужасе. Она пыталась тащить безжизненное тело старухи волоком, ее платье и тока горели. Аликс превратилась в ходячий костер.
Я кинулся к ней, сорвал току и отбросил подальше. Затем обхватил ее ноги, и моя промокшая одежда помогла затушить подол платья.
Задыхаясь от дыма, мы спустились по лестнице как раз в тот момент, когда обгоревшие балки начали трещать и рушиться. Я пробирался ощупью с бабушкой Лусией на руках. Она не подавала признаков жизни. Я понимал, что надежды нет, что я просто спасаю труп для достойного захоронения. В этой обугленной, сморщенной оболочке не осталось дыхания жизни. Я споткнулся и полетел вниз, пытаясь смягчить падение и защитить хрупкие старые кости. А дом тем временем превращался в горящий вулкан, который грозил нас поглотить.
Я лежал, растянувшись у входа. Аликс дергала меня за руку, чтобы оттащить подальше от пламени. Она вынесла бабушку Лусию на улицу и вернулась за мной.
К этому моменту я уже бредил от нехватки воздуха.
