Жан де Буси вынул меч, поцеловал его рукоять и понесся на обоз с криком:
– За Сесиль! Смерть сарацинам! Во имя Христа!
Ярл Эйнар, никогда не расстающийся со шкурой льва, словно древний воин, надел на голову львиный скальп, передние лапы льва, болтавшиеся за спиной, опустил себе на грудь и помчался на врага. Оливье де Терм хитро подмигнул Атталю и присоединился к ним. Бертран подумал, что раз уж началась резня, то почему он должен оставаться в стороне, тем более что охранники обоза оказывают отчаянное сопротивление?
Перебив всех людей, кто был в обозе, разворошив скарб, где торговцы везли много одежды и дорогих тканей с рынка Газы, перевязав полученные в бою раны, рыцари разогнали быков и лошадей, сожгли все добро вместе с телегами и отправились назад в Яффу, посчитав свой долг выполненным. Эйнар жалел, что не взяли с собой лошадей в качестве добычи, но Оливье де Терм рассудил, что если они заявятся в Яффу с добычей, то станет понятно, чем они занимались на самом деле.
Бертран сам не ожидал от себя, что станет переживать по поводу содеянного. Но несчастные торговцы и их охранники – простые люди, вооруженные слабо, не имеющие навыков настоящего боя, постоянно всплывали у него перед глазами. Нападение на них теперь казалось Атталю не просто полной бессмыслицей, но откровенным преступлением. Он не знал, как поступить, считая себя запятнанным кровью невинных. Буси ни о чем не сожалел. Оливье де Терм удивился, чего это Бертран так переживает, Эйнар с норвежцами куда-то надолго пропал – говорили, что он опять отправился охотиться на львов. Бертран все больше становился противен сам себе. Не о такой службе королю он мечтал. Напившись в портовой таверне дешевого вина, считая, что он более не вправе находиться в войске короля Франции – справедливого и честного, Бертран решил пойти к Людовику и попросить разорвать с ним договор до окончания срока службы.
В порту Яффы стоял корабль, приплывший из Франции, и Бертран решил узнать, кто эти люди, что не побоялись зимой выйти в море. Оказалось, из Парижа гонец доставил очень печальную весть – скончалась королева-мать Бланка Кастильская. Бертран еще немного выпил в портовой таверне с моряками с французского корабля, выяснив, что никакой военной помощи для короля не ожидается. Моряки вообще не слышали, чтобы где-то собирались армии для отправки в Святую землю или хотя бы кто-то говорил об этом. Более того, моряки уверенно твердили, что гиблое дело Крестовых походов вообще никому не интересно, последние искры потухли, когда всю Францию облетела весть о поражении в Египте.
Не зная, как правильно поступить – идти ли в замок или отложить визит, Бертран все же отправился к королю, надеясь сначала побывать у Брандикура. Брандикур сразу сказал, что Бертрану в пьяном виде сейчас ни в коем случае не стоит тревожить короля. К нему отправились архиепископ Тирский и папский легат Эд де Шатору – новость о смерти матери настолько тяжела, что только священники сейчас могут находиться при короле.
Через пару дней король, пребывавший в глубочайшем трауре, наконец вызвал к себе самого близкого своего рыцаря – Жана де Жуанвиля, он-то и рассказал потом, в каком невыразимом горе находился Людовик. Снова забеременевшая королева Маргарита плакала, видя, как убивается по своей матушке ее муж. Бертран подумал, что не время ему докучать королю своими ничтожными проблемами, и скрепя сердце продолжил службу. А вскоре и вообще смог договориться со своей совестью и успокоился.
Наступила весна 1253 года. Айбак и Ан Насир Юсуф договорились о мире. Войско эмира покинуло Газу. Почти целый год возводимые новые и улучшаемые старые укрепления Яффы теперь понадобились как никогда. Король, узнав, что двенадцать тысяч сарацин идут через графство, отправил Оливье де Терма со ста восьмьюдесятью арбалетчиками из города, чтобы следить за передвижениями врага. Все скромное войско короля, усиленное тамплиерами, госпитальерами и людьми графа Жана д'Ибелина, вышло на стены, во рвы и отдельно стоящие башни.
Стало понятно, что сирийские сарацины не намерены идти в Дамаск без славы и добычи. Целый год они находились в Газе, заскучав по войне и наживе. Но вид здорово укрепленного города привел их командиров в замешательство. С одной стороны, не напасть на христиан было бы слишком снисходительно в условиях, когда мусульманский мир опять оказался един и враг абсолютно понятен для всех. С другой стороны, Ан Насир Юсуф находился в Дамаске и совсем бы не обрадовался поражению под стенами Яффы, в то время когда настоящая война с христианскими сеньорами на Востоке еще не объявлена. А пытаться взять мощные укрепления Яффы, где не менее двух тысяч защитников, казалось делом безнадежным.
