В каирской тюрьме, в отличие от Мансуры, его уже не пытали, не заставляли отречься, не морили голодом. Обещанные двести тысяч ливров заставляли сарацин сдерживаться по отношению к пленным. Их держали большими группами в разных тюрьмах, кое-как кормили, но не помогали, если кто-то заболел. Бывшие крестоносцы умирали от ран, последствий голода, сходили с ума и сами просили выпустить на свободу в обмен на отречение от христианской веры. Пленным сарацины назло не говорили о том, что король обещал их выкупить, сея отчаяние и безнадежность, погубившую многих. Атталь жил на одном призрачном волоске веры в чудо, держась за грязную тряпочку – платок, подаренный Катрин, и веря, что вернется к ней, подчас забывая, что она замужем. Он просыпался каждый раз от крика муэдзина, поднимал голову и видел в окне, как где-то далеко над всеми домами возвышается верхушка огромной пирамиды, и каждый раз вспоминал Филиппа де Нантея, который так же, сидя в каирской тюрьме, видел ее. Разговоры пленных христиан о страшном разгроме их армии наводили Атталя на мысль – а жив ли еще Нантей, поет ли песни? Жив ли Брандикур, оставшийся в Дамиетте? Бертран решил больше молчать, чем говорить, это позволяло ему держать душевный стержень прямым, опираться на него. Он верил – должно быть спасение. Выжив в Мансуре, он не мог умереть здесь, в Каире.
Кто-то из христиан пытался от скуки учить арабский при помощи тюремщиков, кто-то с интересом прислушивался к звукам восточного города, кто-то пытался бежать. Были и те, кто латал одежду, устраивал иерархические порядки в зависимости от титулов, знакомился с другими заключенными, рассказывая о себе, или мастерил из камешков игральные кости. Но Бертран мысленно отгородился ото всех, хотя и жил среди сотен таких же, как и он. Атталь вставал, уже думая о том, когда надо будет ложиться спать.
И вот неожиданно настал день бесконечного счастья. По Каиру разнеслась весть, что прибыл посол от французского короля. В тюрьмы она просочилась очень быстро. Пленники с нетерпением ловили каждый шорох за дверьми, каждый возглас тюремщиков. Переговоры шли долго, пленники измучились ожиданием. Но вот наконец Жан де Валансьен стал посещать тюрьмы и ободрять их обитателей. Он добился, чтобы людей получше накормили, больных подлечили как смогли. И вот пришел день, когда скрип дверей обозначил не время уборки поганых ведер или раздачу хлеба, а свободу.
Но было в этой свободе много горечи: не все тюрьмы освобождались от пленников, сарацины не отпускали большинство христиан. Проходя мимо других тюрем, откуда из узких окон бывшие крестоносцы протягивали руки или пытались высунуть головы, чтобы взглянуть на тех, кому посчастливилось отправиться домой, Бертран д'Атталь и его товарищи по заключению отворачивались, испытывая неловкость. Кто-то кричал остававшимся искренние слова ободрения, но они звучали скорее издевательски, чем добросердечно, ведь заключенные думали, что сарацины теперь всех убьют.
Бертран сидел на бочке и глупо улыбался, глядя по сторонам, пока его не подняли за руки другие освобожденные крестоносцы и не повели в квартал госпитальеров, где по случаю освобождения магистра де Шатонёфа для всех спасенных пленников предоставляли торжественный обед. Квартал госпитальеров располагался за замком тамплиеров, поэтому, проходя узкими улочками Акры, часть крестоносцев остановилась по радушному приглашению Рено де Вишье именно у тамплиеров.
Бертран с радостью шел дальше, ему хотелось ходить по христианскому городу, видеть его архитектуру, слышать европейскую речь. Он так истосковался по всему этому, что готов был идти еще долго, несмотря на усталость и голод. В зале с колоннами, предназначенном для собраний и обедов, накрыли длинные столы, выкатили бочки с вином, расставили наскоро приготовленные дичь, рыбу, овощи. Грязным, оборванным крестоносцам предоставили несколько бочек с водой, чтобы привести себя в порядок, выдали холщовые рубахи. Бертран умывался с удовольствием, чувствуя, как прохладная вода ласково омывает загрубевшую кожу. Скинув обноски, обнажив тощие тела с торчащими ребрами, крестоносцы кое-как стерли губками верхний слой грязи с тела и надели рубахи. Священники госпитальеров пели псалмы, пока крестоносцы готовились таким образом к принятию пищи.
Пока освобожденные христиане ели, Жан де Валансьен с делегацией послов от египетских мамлюков отправился в цитадель к королю Людовику. Встретив остатки своей армии, король поспешил к себе, чтобы сразу начать переговоры с послами, ведь не все его требования оказались выполнены. Увидев, как мало пленников вернулось к нему, он разгневался, думая, что всех остальных мамлюки замучили и убили. Однако Жан де Валансьен поспешил успокоить короля:
– Ваше величество, мамлюк Айбак хитер. Если бы не слухи о войне с Дамаском, ходящие по Каиру, мне могло бы и не повезти.
– Это не слухи, друг мой, Ан Насир Юсуф на днях отправил войско в Газу, – сухо сказал король.
