Мария Николаевна писала как-то Сергею, что у Григория Михайловича новое хорошее назначение – старшим инженером по механизации. Куда? Вроде в Центральное управления морского транспорта. Правда, в Москву не звала. Да и некуда было звать: сами с Гри мучились первый год в столице без нормального жилья.
Королева в ВМТУ приняли (сразу на третий курс), о чем дрогнувшей рукой вывел он слова казенного заявления в ректорат КПИ:
Все-таки жаль было уезжать из Киева, хотя этот город он не считал своим – любил Одессу и очень понимал стосковавшегося по морю Ивана Савчука. Но в Киеве оставалась бабушка. И не раз на киевских улицах призрачно мелькало какое-то незнакомое родное мужское лицо…
Кто хоть раз стоял, просто стоял в Коктебеле на горе Клементьева (тюркское название горы – Узун-Сырт – длинный хребет), не мог не оценить выбор летчика Константина Арцеулова – он организовал здесь в 1923 году Первые Всесоюзные планерные состязания.
На Вторые и Третьи безуспешно пытался попасть студент КПИ Сергей Королев.
Без всяких сомнений, это практически идеальное место для парения на планерах, а позже дельтапланах и парапланах. Воздушные потоки настолько ощутимы, что каждый раз вспоминается, как бросил свою шляпу поэт и художник Максимилиан Волошин, прогуливаясь с Константином Арцеуловым, и шляпа не понеслась вниз – взлетела. Ветры дуют здесь с двух сторон, степной и горной, и, точно вырастающие из-под земли невидимые владыки, обнимают и обтекают любые преграды. Особенно могуч владыка склона, обращенного к югу. Он дует миролюбиво, как бы играя, и прозрачные ладони его восходящих потоков поднимают ввысь. А какая акварельно приглушенная, древняя, вольная красота открывается взору!
Природа как будто нарочно создала здесь условия для запуска и полета планеров, думал счастливый Сергей, наконец-то оказавшийся в Коктебеле. Пусть пока он всего лишь учлет, то есть ученик, а не опытный планерист и не конструктор, но он все-таки на состязаниях!
…Вечером шумело море. Сергей любил его гул, его равномерное дыхание. Сегодня ему показалось, что гул какой-то тревожный. Неожиданно яркие неровные краски заката и снопы света, мелькавшие на горизонте, тоже немного насторожили.
Долго не ложился спать, все сидел на крыльце небольшого деревянного дома, где его поселили. Вспоминал Одессу, гидросамолеты, «Маяну», эх, от «Маяны» он бы и сейчас не отказался! Самая лучшая яхта, честное слово! Какой легкий ход!
Думал и про Анапу, где только что побывал: там отдыхала Ксана и ее мама. Коктебель ему нравился уже гораздо сильнее – Анапа всего лишь яркое курортное место, снующие отдыхающие, атмосфера обычной южной праздности – а здесь полеты, здесь ощущаешь, что, кроме земли – есть небо! И еще эта сухая почва, звенящий ковыль… Почему-то в Коктебеле оживает в глубине его души память о прошедших столетиях, наплывают мысли о бренности всего, о быстротечности человеческой жизни. И порой, когда он смотрит на Карадаг, возникает у него ощущение, что чуть обгорелой его кожи касается не ветер, а дыхание самой вечности, – и себя начинает он тогда представлять героем сказаний… Наверное, Одиссеем… Или Икаром? А может, неведомым древним титаном? Эх, казачья кровь, подумала бы милая бабушка, родной мой Сергунечка, сердце моего сердца, так писала она ему в письмах, все метишь в атаманы.
Сергей засмеялся. Надо идти спать.
Тоски о Ксане, которую все домашние звали Лялей, Сергей не испытывал никогда. Как-то писатель Гоголь признался в одном из писем другу, что ему, надолго и далеко уезжая, не свойственно ни о ком скучать, потому что он ни с кем не расстается. Вот и с Ксаной Сергей не расставался, как средневековый рыцарь с образом Прекрасной Дамы. Что, впрочем, не мешало рыцарю замечать другие прелестные девичьи лица.
