Когда мать подняла глаза, ее лицо осветила тихая ласковая улыбка. Сдерживая дрожь восторженных слез, Джанет уняла себя, чтобы не броситься с порога к этой маленькой женщине. После тысячи умозрительных встреч и стольких же воображаемых разговоров по щекам Джанет потекли горячие струйки, когда она поняла, что на этот раз здесь все по-настоящему, очень по-настоящему.
Спешно утеревшись рукавом, Джанет заговорила:
– Мама, это я, твоя дочь. Джанет.
Не говоря ни слова, Маири продолжала с кроткой пристальностью на нее смотреть, в то время как Джанет торопливо продолжала:
– Я… Я так долго ждала… столько лет, чтобы встретиться с тобой. А вот теперь, когда ты здесь, совсем рядом, я даже и не знаю, с чего начать.
Она как могла старалась заполнить тишину:
– В общем, ладно. Папа, понятно, передает привет… А мне уже восемнадцать. И я, наверное, повзрослела.
Женщина продолжала недвижно смотреть на свою дочь, не подавая никаких признаков узнавания того, кто стоит перед ней.
– В общем, я… У меня и парень есть. Том, но, думаю, ему больше нравится, когда его называют Томасом… Он в самом деле приятный, даже папе он вроде нравится. Поверь, такого со мной прежде никогда не случалось. – С нервической ноткой она продолжала: – Том… Томас сейчас здесь в коридоре. Может, ты хочешь с ним познакомиться?
Но сбивчивые попытки дочери завязать разговор, похоже, не возымели действия. Маири невозмутимо повернулась обратно к мольберту и за своим занятием тихо напевала себе под нос.
Джанет безуспешно вытерла слезы, которые так и продолжали стекать по щекам.
– Мама, может, скажешь мне что-нибудь? Ну хоть что-то?
Однако Маири была полностью поглощена нанесением красок на холст, не обращая никакого внимания на бурю эмоций своей дочери. Признаться, направляясь сюда, Джанет ожидала чего угодно, но только не такой стены безмолвия.
В неловкой тишине Джанет оглядела комнату своей матери. К стенам здесь были пришпилены сотни грубовато, многослойно намалеванных поделок. Каждая навязчиво изображала детальные сцены, изобилующие множествами странных существ, больших и маленьких. У некоторых были крылья. У иных по нескольку хвостов. У некоторых и то и другое, но при этом у всех были слегка наклонные миндалевидные глаза, сплошь черные и без зрачков, отражающие некий мир не от мира сего.
Эта грубоватая мазня пробуждала воспоминания, которые Джанет как могла гнала от себя.
«Черт побери! Это те самые существа, которых я неизменно вижу глазами той треклятой королевы!»
Мрачные мысли Джанет рассеялись, когда она уловила мелодию, которую выводила Маири. И начала ей тихонько подпевать, дивясь тому, что помнит каждое слово этой песни:
«Ну и дела. Я помню каждую строчку, что слышала в маминой комнате, как будто пела те песни всю свою жизнь».
Услышав, как Джанет подпевает старинную балладу, мать повернулась к ней, и глаза ее внезапно засветились радостью. Поднявшись со стула, она взяла дочь за руки и подстроилась голосом к голосу Джанет. Но когда куплеты закончились, мать снова умолкла, свет в ее глазах угас, а с ним поблекла и улыбка. Маири вновь смотрела сквозь дочь, как сквозь прозрачное стекло.
В отчаянной попытке сохранить их связь Джанет запела еще одну балладу, а когда та подошла к концу, то еще и еще, и всякий раз ее мать радостно подхватывала и мотив, и слова. На какой-то особо длинной Джанет запнулась, но окрепший голос матери повел ее дальше. Однако, когда закончились все песни, которые приходили Джанет на память, гармония их голосов тоже стихла. Глухое беспокойство наполнило темно-зеленые глаза Маири, и она вяло попыталась вытянуть свои ладони из рук Джанет.
Джанет неохотно отпустила ее и бережно помогла пожилой женщине сесть обратно в кресло перед мольбертом. Там Маири и замерла, уйдя взором в глубь себя, в мир тихого безумия, за которым Джанет не могла уследить.
