Из тени раздались аплодисменты и мрачный голос.
– Браво, волчонок! На этот раз ты себя превзошла.
Опираясь на сломанную мебель, Диана протянула руку навстречу голосу.
– Точно Прыгучий Джек, – пролепетала она наконец, – он падает с неба…
– Или вырывается из ада…
Уинфилд вышел из тени, раскрыв объятия.
Том начал было креститься, но его рука замерла на полпути. Он не крестился уже лет сорок. Его сын-преступник, обречённый на казнь, в одежде дворянина, с разбитым лбом!
– Я знаю, – сказала Диана, – ты пришёл оторвать мне голову. Торопись, пока я жива.
Издеваясь, она подобрала волосы и обнажила шею. Ошарашенный, Том стоял в стороне и слушал эту абсурдную беседу двух созданий, которые принесли ему столько бед. Опять они были в своём измерении, где не было места ему. Эти две половинки железной девы, которые так или иначе всегда находили друг друга. Пока на свете будет что красть и жечь, у них будет почва для союза. Кровь на руках не мешала им ворковать и поглаживать друг друга, чередуя поцелуи с проклятиями.
– У меня флакон прекрасного морфина из Вестминстера, – говорил Уинфилд. – Ты такого ещё не пробовала.
– До чего ты жалок! У тебя не хватает духу свести счеты с женщиной, даже если она покушалась на твою жизнь. Ты умеешь предавать, но ты не умеешь мстить. Впрочем, ты жив, а это уже само по себе месть. А я думала, что избавилась от тебя. Но как же! Ты вернулся и отнял у меня даже эту мелкую радость. Если ты не собираешься отрывать мне голову, то поддерживай её.
Она уткнулась подбородком ему в ключицу. Эта кратковременная эйфория мести стремительно переходила в предсмертную агонию. Том знал, что больные часто испытывают восторг в последние минуты жизни. За этим ложным подъёмом последует резкое падение. Уинфилд, который не владел такими медицинскими познаниями, решил, что у Дианы было достаточно сил ещё на несколько совместных шалостей.
– У тебя волосы пахнут дымом, – сказал он, поглаживая спутанные пряди.
– Если бы у меня был нож, я бы вонзила его тебе в спину.
– Ты это уже сделала. Чего лукавить? Мы оба не умеем мстить. Послушай: у меня есть сто фунтов. Не спрашивай, как я раздобыл деньги. Мы сможем жить, где нам заблагорассудится: Франция, Голландия, Шотландия, Америка! Мы ещё пятьдесят лет будем писать гадости на стенах. Ведь мир – это лишь огромная стена.
Сто фунтов. Эта сумма впечатлила Диану.
– Знаешь, сколько опиума можно купить? Весь Саутворк будет валяться! Не волнуйся, ты себе найдёшь новую собутыльницу.
Она напряглась, точно пытаясь встать, и вдруг обмякла. Уинфилд её встряхнул.
– Не нужна мне другая собутыльница. Каждое разбитое окно, каждый украденный револьвер – всё для тебя.
Диана растянулась у подножья баррикады.
– Кладбище – твой цирк, Уин. Дай лапу, папа-медведь…
Том опустился на колени рядом с ней и подложил обожжённые руки ей под голову.
– Где мои ножи? – спросила она. – Я всегда знала, что всё кончится именно так, что я умру на руках у врагов. Пока вы будете живы, я буду… змеёй на дне вашей бутылки с виски.
Губы Дианы дрогнули, будто она хотела что-то добавить, но в последний момент передумала. Какое-то время Уинфилд сидел неподвижно, уставившись на её тело, и вдруг сжал её ноги через ночную рубашку.
– Нет, так не годится, – пробормотал он. – Я буду тебя преследовать, пока ты не скажешь: «Иди к чёрту, Уин!» И я отвечу: «Мы уже у чёрта, волчонок. Здесь наш дом».
Победная, всезнающая ухмылка осветила его окровавленное лицо, будто он разгадал карточный фокус или его посвятили в государственную тайну. Из кармана пиджака он достал флакон с морфином, тот самый флакон, который Баркли дал ему перед поездкой в парламент.
– Всё будет как прежде.
Он не успел выпить первый глоток: Том вскочил на ноги и выбил флакон у него из рук. Жидкость тут же впиталась в землю.
– Нет, мальчик мой, – сказал он сквозь зубы, – теперь моя очередь говорить: «Так не пойдёт». Тебе не место в её могиле. Она тебя за собой не утащит. Я этого не допущу.
