Как только Диана подросла достаточно, чтобы понимать происходящее, Том рассказал ей о том, как она попала в «Золотой якорь». Скрывать правду было ни к чему. Девчонка имела право знать, почему у неё вечно двоилось в глазах, звенело в ушах, немели пальцы, почему ей было трудно дышать, почему неровно билось её сердце. Он объяснил ей самым непринуждённым тоном о пытках, которым её подверг Тед Фрейзер, о том, сколько крови она потеряла в ту ночь, и чего она теперь могла ожидать от жизни.
– Да, ты выжила, но ты не оправилась до конца. Сердечные ткани, в отличие от лёгочных, не восстанавливаются. Потерянное не вернуть. Остаётся только надеяться, что нам удастся притормозить развитие недуга. Избегай заразных болезней и переживаний, носителями которых являются люди. Если ты нечаянно дотронешься до кого-то, немедленно вымой руки. Если услышишь нелестные слова в свой адрес, вымой память. Гнев и зависть – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Все эти страсти сожрут остатки твоего сердца. Вся эта блажь для здоровых людей, чьи сердца могут выдержать лишнюю трёпку. Увы, ты к ним не относишься. Скажи спасибо своему храброму рыцарю Уинфилду. Это он боролся за твою жизнь. Если бы не его благие намерения, ты бы давно была на небесах. А пока что ты здесь, в шикарном трактире, под лапой старого злого медведя. Ты никогда не будешь полноценной. Прими это как данное. Но это ещё не значит, что ты не можешь быть полезной.
И он вручил ей полотенце, точно плащaницу Христову, считая, что лёгкий физический труд пойдёт девушке на пользу. Он вычитал в каком-то медицинском журнале, что от малоподвижного образа жизни застаивается кровь и повышается риск воспаления лёгких. А ведь именно пневмония чуть не погубила племянника барона Миддлтона.
Тому казалось кощунством выдвинуть свою кандидатуру на роль отца. Родительские чувства были ему чужды, а Уинфилд и Диана являлись к тому же нелёгкими детьми. Они принесли с собой свои кошмары.
Том поместил детей на чердаке, откуда их не было слышно. Он им выдал матрас, одеяло и ночную лампу. Посетители и не подозревали о том, что в доме есть дети. Первые несколько лет девочка просыпалась посреди ночи с криком, и на мальчика легла обязанность её успокаивать. Иногда ему приходилось спать всю ночь в полусидячем положении, прижав её к груди. Утром у него всё тело ныло, будто он отработал на заводе четырнадцать часов. Сам Уинфилд страдал не меньше девочки, но делал это в полном молчании. Его колени дёргались, и он постоянно курил. Это были единственные внешние признаки его смятения. В целом он не создавал неудобств для Тома. Он всегда выполнял указания. Когда ему исполнилось тринадцать лет, он пошёл работать на пристань грузчиком и в конце каждой недели безропотно отдавал свои жалкие заработки Тому.
– А мальчишка оказался не такой уж плохой находкой, – признавался себе вслух Том.
Девчонка, однако, приводила его в исступление. По мере того как она взрослела, её характер становился всё более невыносимым. Она могла взорваться безо всякого предупреждения, сжать кулаки и завопить. Несколько раз она чуть не довела себя до обморока. Том поражался тому, сколько агрессии может вместить такое тщедушное тельце. У него на глазах тоненькая спичка превращалась в полыхающий факел за несколько секунд.
Том не доверял Диане. Она была беспомощной, но далеко не безобидной. Немощность отнюдь не синоним невинности. Именно в меру своей физической слабости Дианa была опасной. От неё чего угодно можно было ожидать. Том боялся, что она в один прекрасный день сожжёт таверну.
– Теперь она полностью твоя обуза, – сказал он Уинфилду. – Я умываю руки. Она здесь оказалась по твоей воле, ты за ней и следи. Если она что-то вытворит, я вас обоих вышвырну на улицу. Вы сюда оба попали в качестве пациентов. Я вам позволил здесь остаться, и это уже было глупостью с моей стороны.
И всё же Тому не стоило так бесповоротно отрекаться от Дианы. У них было одно общее – ненависть к человечеству. Если бы Том проявил к девочке больше интереса, он бы получил надёжную единомышленницу. Он бы мог посвятить её в философию Шопенгауэра. Они бы могли часами рассуждать о пустоте жизни. Это был бы маленький фестиваль пессимизма! Но Том отказал себе и в этой радости.
Будучи фанатиком чистоты, Том заставлял детей принимать ванну каждые три дня, даже когда на улице было холодно. Он делал эти не потому, что они были грязнее других. Он просто хотел вымыть из них этот детский запах. Том утверждал, что у всех детей есть особый запах, похожий на запах воробьиных перьев.
Благодаря непреклонности Тома Уинфилд и Диана были самыми чистоплотными детьми в Саутворке. Их одежда расползалась по ниткам, но зато их кожа и волосы пахли мылом.
Если что-то отдалённо похожее на отцовское чувство и зашевелилось внутри Тома, он это скрывал всеми силами. Чем теплее у него было на душе, тем холоднее была его речь. Дети общались друг с другом на своём языке загадок и метафор, который никто не мог понять.
Том, однако, разрешил им взять свою фамилию.
