Уинфилд имел существенное преимущество перед другими юношами его круга – умел читать. Этим навыком он был обязан суровому доктору Гранту. У Тома остались старые учебники, которые Уинфилду разрешалось листать. К медицинским справочникам юноша почти не прикасался. Его куда больше интересовали книги по истории и политической философии. Он открывал их наобум, читал отрывки, написанные более или менее доступным языком, а потом мучился бессонницей всю ночь, формулируя свои выводы. На следующее утро он вставал с тёмными кругами под глазами и ни с чем не сравнимым чувством просвещенности. Нельзя требовать скромности от бывшего преступника, который наконец добрался до «Республики» Платона. Уинфилд носил свою старую матросскую куртку точно королевскую мантию. А вместе с тем он презирал королеву Викторию и отрыто возмущался монархией в целом. Он гордо называл себя анархистом, будто полностью понимал значение этого слова. К Тому он обращался за пояснением только в самых крайних случаях. Если уже между ними завязывалась битва интеллектов, то она могла длиться целую неделю.
В воскресенье вечером.
– Уин, что ты за ересь читаешь? Я вижу, что на обложке написано крупным шрифтом: «Кромвель».
– Это пьеса Виктора Гюго.
– Дивно! Ты берёшь уроки английской истории у какого-то француза? Как эта республиканская ахинея попала тебе в руки?
– Купил с рук у знакомого.
– У того же самого знакомого, который продал тебе гитару, которую ты используешь в качестве пепельницы?
– Нет, это другой знакомый. У меня их много. Некоторые из них почти друзья.
– Дружба – это всего лишь обмен заразой. Ты знаешь, как распространяется холера? Один человек пожимает руку другому, потом по ошибке выпивает глоток пива из его стакана, а к вечеру его начинает знобить и тошнить. А ещё через десять часов его уже нет. Человеческое тело – грязь. Единственное, что ещё грязнее, – это человеческая душа.
В понедельник вечером.
– Доктор Грант, знаете, почему я преклоняюсь перед Гюго? Моя жизнь перекликается с его сюжетами. Мне импонируют его персонажи. Я пью морскую воду, как Ган Исландец, размахиваю топором, как Кромвель, живу в изгнании, как Эрнани, и пишу песни, как Гренгуар. Гюго не просто оправдывает мятежников. Он их прославляет.
– И почему бы ему их не прославлять с высоты собственной пресыщенности? Если тебя так занимает вопрос классовой борьбы, почему ты не читаешь нашего земляка Диккенса? Конечно, Диккенс не романтизирует нищету, ибо испытал её на своей шкуре. А Гюго сам никогда не голодал и не работал руками, и это сразу видно по его слюнявым бредням. В его понятии нищета – это несколько полосок грязи на ангельском детском личике. А у всех бандитов благородное сердце. Вот он и восхваляет всякую чернь. Сомневаюсь, что он подпустил бы тебя к своим дочерям. Честно говоря, будь у меня дочь, я бы тебя к ней тоже не подпустил. Скажи спасибо, что Диана сама сирота. У меня нет повода пальцем пошевельнуть в её защиту. Для меня вы одна неприятность, одна обуза. Но если бы у меня была родная дочь, ты бы к ней в жизни не приблизился.
В среду вечером.
– Доктор Грант, ну когда уже Англия применит наполеоновскую модель меритократии?
– Спроси у Гюго. Кажется, он говорит по-английски.
– Я бы с радостью, но беда в том, что он живёт на острове.
– Что он там делает? Пытается устроить революцию?
– Горюет! У него дочь утонула.
– Почему ты до сих пор не утонул? Вот было бы счастье! Надо было вас обоих завязать в мешок, точно пару котят, и спустить в Темзу. Но, увы, уже поздно. Вы в мешок не поместитесь.
В четверг утром.
– Доктор Грант, что надо сделать, чтобы получить дворянский титул? Я читал, что пэрские привилегии выдаются в награду за заслуги.
– А почему тебя это интересует?
– А вдруг мне когда-нибудь захочется в парламент? И потому как я не являюсь сыном лорда, у меня одна надежда – заслужить титул хорошими поступками во благо отечества.
– Мальчик мой, у тебя горячка.
– Я читал где-то, что королева Анна создала двенадцать пэрских титулов в один день.
– Так это было полтора века назад! Тебе такие книги противопоказаны. Ты слишком впечатлителен. Я уже кляну тот день, когда разрешил тебе читать «
То, что Уинфилд поведал Диане о матерях своих сверстников, было сущей правдой. Семейные дамы Бермондси и Ротергайта считали его исчадием ада и не упускали возможность выразить свою расположение.
– Вот идёт Уин-Зубоскал, – шипели они своим сыновьям. – Поведёшься с ним – и он тебя разукрасит себе под стать.
