В мире колыхающихся, сталкивающихся друг с другом теней она видела звезду – тлеющий кончик его сигары. Когда он был дружелюбно настроен, то сжимал её лицо мозолистыми руками, шепча «Иди ко мне, волчонок». Затаив дыхание, она слушала его живодeрские анекдоты. Очарованная и обезоруженная, она всецело отдавалась дурному влиянию Уинфилда. Все его отвратительные привычки и дикие выходки казались ей божественными.
– Как красиво ты ругаешься! – говорила она ему.
Диана знала, что была обязана ему жизнью, хотя сам Уинфилд старался преподносить свой поступок как следствие минутной прихоти, а не высокого принципа.
– Я сделал это назло Нилу Хардингу, – говорил он. – Представляешь, он обещал мне блестящую карьеру акробата. Первые десять лет я проболтался вниз головой, глядя на мир с высоты циркового купола. Но в один прекрасный день Нил сказал мне: «Уин, слезай с трапеции. Будешь мне помогать в семейном деле». Меня это взбесило. Негодяй оторвал меня от моей любимой публики, от славы и заставил делать его грязную работу. Кто бы на моём месте не взбунтовался? Я сразу замыслил побег, хотя на улице был мороз. Тут я и наткнулся на тебя. И подумал, что будем теперь вдвоём мёрзнуть и голодать. Так будет веселее.
Помимо жизни, Диана ещё многим была ему обязана. Это он обогатил её речь крепкими выражениями, он научил её свистеть, швырять камни и играть в карты. Это он подарил ей нож, с которым она не расставалась.
Том допустил относительно пустяковую, но тем не менее стыдную ошибку в воспитании Дианы. Он позволил малютке закрутить роман с опиумом. Несколько раз он давал ей свою знаменитую настойку в качестве болеутоляющего. Наркотические свойства опиума тогда ещё не были освещены в медицинской литературе. Вскоре Диана уже не могла обходиться без снадобья. Том не успел оглянуться, как девочка начала вставать посреди ночи за волшебным напитком. Она сама открывала бутылку с неразбавленным опиумом и капала несколько капель себе на язык. Обеспокоенный частотой её полуночных вылазок на кухню, Том начал прятать от неё бутылку. Злополучная девчушка, которая не могла найти собственную тень, всегда находила опиум.
Один раз она так пожадничала, что проспала восемнадцать часов кряду. Когда Диана наконец пришла в себя, Том сказал Уинфилду:
– Придётся тебе её отучить от этой напасти. Я ничем не могу тебе помочь. Только ты умеешь с ней обходиться.
На протяжении следующих трёх ночей Уинфилду пришлось прижимать Диану к матрасу, пока она тряслась, выкрикивала непристойности и умоляла дать ей хоть капельку любимого зелья. Он утешал её своими излюбленными балладами про оборотней и висельников.
После этого случая он долго боялся оставлять Диану одну и мчался с работы домой, чтобы стеречь её. Девчонка быстро смекнула, что её пристрастие давало ей повод поваляться в объятиях своего героя.
– Мне сегодня нездоровится, – вздыхала она. – Побудь со мной. А то я опять пойду бродить ночью.
Несколько раз Уинфилд заставал её с бутылкой в руке.
– Опять ты за своё, – отчитывал он её мягко. – Что я тебе говорил про неразбавленный опиум? Помнишь, что случилось прошлый раз? Смотри же, если совсем не можешь без этой дряни, по крайней мере разводи её спиртом.
Он брал бутылку с опиумом, добавлял несколько капель в стакан с виски, размешивал и преподносил Диане.
– Теперь можешь пить спокойно.
Она отпивала несколько глотков этой смеси и блаженно улыбалась, точно в стакане был некий райский эликсир.
– Ты очень добр, – говорила она.
– Да брось. Я чудовище.
– Моё чудовище. А я – твоё.
– Когда я иду по улицам, матери загоняют своих детей домой. Знаешь, что про меня говорят? «Да разве за этой изрезанной харей прячется душа?»
– А мне нравится твоя харя. Кто бы меня так разукрасил? Я хочу быть похожей на тебя.
– Поверь мне, ты этого не хочешь. Я сам на себя не всегда хочу быть похожим. Тебе тоже досталось, не волнуйся.
– Расскажи историю про отрубленную руку.
– Опять? Ты же самую историю?
– Можно с другой концовкой. Это моя любимая история. Представляю, как рука ползёт по моим волосам. Как бы мне хотелось, чтобы какая-нибудь тварь из твоих сказок ожила.
– Я рад, что тебе весело.
– А потом, мы опять поиграем в нашу любимую игру. Притворимся, что мы муж и жена.
В эту минуту Уинфилд начинал нервничать.
– Эти игры не приведут к добру.
– Бога боишься?
– Не столько Бога, сколько старика Гранта. Он нас точно выгонит. Он бесится, когда мы одни, да ещё за закрытыми дверями. Как ни крути, он наш хозяин и долго ещё им будет.
