Том сам был неприятно удивлён этим неожиданным взлётом Уинфилда. На протяжении стольких лет всё было тихо. Мальчишка возводил себе баррикады из книжек и пустых бутылок. А тут вдруг начал приводить домой гостей, которые ожидали, что их будут бесплатно кормить и поить.
– Ну вот, дорвался, – буркнул Том однажды. – Наконец-то ты наложил свои мозолистые лапы на заветную мечту. Нахватал себе подданных. Они залпом глотают твои небылицы.
– Что в этом дурного?
– Ровным счётом ничего. Все так и лезут пощупать маску, слепленную из плоти и выдумки. Это весьма цинично и так по-английски! Ты говоришь, что ты валлиец, но в душе ты исконный англичанин, в большей степени, чем я. Я тебе даже завидую слегка. У тебя настоящий талант. У меня же нет ничего, кроме книжных знаний, которые я уже сто лет не применял. Эх, если бы я мог продавать свои мозги так же успешно, как ты продаёшь свою изуродованную харю и бандитскую душу!
– И вас мой успех бесит?
– Представь себе! Всё это противоестественно и несправедливо. Ты куришь и жуёшь табак, а зубы у тебя белые. А спина, невзирая на каторжную работу, по-прежнему прямая. У тебя что, суставы железные? Другого объяснения я не нахожу. Но больше всего меня удивляют твои руки. Чёрт с ними, с мозолями, с грязными ногтями. Посмотри, какие кисти длинные да узкие! Какие тонкие запястья! И эти руки таскают ящики? Такие руки я видел только у племянника лорда Миддлтона.
– Простите, доктор Грант, но я не заказывал свои руки, – попытался оправдаться Уинфилд. – Какие Бог дал…
– Молчи! Как мне реагировать на подобного рода медицинские парадоксы? После всех страданий, которые ты перенёс, ты должен был сдохнуть или по крайней мере свихнуться. Но нет, ты дефилируешь, развернув плечи, точно обвёл вокруг пальца весь мир.
Том нечасто позволял себе подобные откровения. Обычно его тон был холодным и насмешливым, но теперь в нём проблёскивали отчаяние, зависть и недовольство собой. Уинфилд подумал как следует, подбирая слова, потом взглянул Тому в глаза и ответил очень спокойно:
– Не могу с вами спорить. Как всегда, вы очень проницательны. Но на этот раз вы кое в чём ошиблись. Эта трагедия, которую, по вашим словам, я так бессовестно продаю, не только моя личная. Она охватывает всю нацию. Я всего лишь голос английского народа.
Том схватился за сердце.
– Вот теперь мне действительно страшно. Умоляю тебя, не говори такие вещи, даже в шутку. Голос английского народа… Что ещё выдашь? Что ты символ подавленного рабочего класса?
– Представьте себе, доктор Грант.
– Где ты это вычитал? Не мог же ты до такой глупости сам додуматься.
– Я сам до этого дошёл. Я исследовал свою бандитскую душу, как вы выразились, и понял, что я нужен Англии именно в таком виде.
Ужас Тома стремительно нарастал.
– Надеюсь, ты не говоришь такие вещи при людях. Не забывай, мальчик мой, это не Америка. Это наша любимая старушка Англия, где всё ещё можно нажить кучу неприятностей за подобные высказывания. Ты забыл, сколько безумцев до тебя называли себя «голосами народа»? И что с ними стало?
– А мне не надо ничего говорить. Мои люди понимают меня без слов. Можно быть одновременно вождём и голосом народа. Эти два понятия отнюдь не исключают друг друга. Зачем далеко ходить за примером? Возьмём того же самого Кромвеля. Ведь он не был королевской крови. И вёл он себя, мягко говоря, не по-королевски. Его современники говорили, что он носил плохо сшитый камзол из грубого льна в парламент, чтобы подчеркнуть своё презрение к аристократическим условностям.
– И ты помнишь, что случилось с телом Кромвеля после его смерти?
– Кромвель был не первым героем, над чьим трупом надругались. Но даже если бы у него был выбор, он предпочёл бы позор безвестности. Республика ещё возродится. Вот увидите.
Разумеется, жителям Бермондси не терпелось, чтобы король представил им будущую королеву. Уинфилд не распространялся о своих планах даже перед самыми близкими друзьями. У него была веская причина хранить молчание: его избранница умирала.
За четыре года тайной помолвки Диана вытянулась на несколько дюймов, но её руки оставались худыми, а грудь плоской. Она казалась ещё более хрупкой в шестнадцать, чем в двенадцать. Опираясь на присущий ему пессимизм, Том счёл своим долгом предупредить Уинфилда.
– Я не предвижу улучшения. Считай, что она доживает последние годы. Если ей повезёт, если она будет избегать болезней и волнений, она дотянет до двадцати, не более того. Первая же беременность её угробит. Если она хочет прожить ещё пару лет, ей придётся за них бороться. Моим указаниям она не следует. Может быть, она послушает тебя?
Уинфилд молча кивал и старался не принимать эти слова близко к сердцу, зная склонность Тома преувеличивать. Он продолжал утешать себя мыслью, что Диана рано или поздно перерастёт свою болезнь и они смогут пожениться.
