Но время летело, а состояние девушки не улучшалось. Даже самая лёгкая нагрузка её утомляла. Поднимаясь по лестнице, она останавливалась почти на каждой ступеньке, чтобы перевести дыхание. Это зрелище нервировало Тома. Он знал, что она не притворялась с целью увильнуть от обязанностей. Напротив, она из гордости старалась скрыть симптомы. Работу она всегда выполняла исправно. В конце концов Том освободил её от необходимости ходить по лестнице и держал её на нижнем этаже таверны. Она целыми днями сидела в углу на кухне и остервенело точила ножи.
Наблюдая за Дианой, Уинфилд начал задумываться о том, что, возможно, пессимизм Тома был оправдан.
Впервые в жизни Уинфилд чувствовал себя никчемным. В конце концов он положил конец этим тайным встречам на чердаке. Он напоминал ей, чтобы она не выходила на улицу без плаща, уговаривал её есть, даже когда у неё не было аппетита, следил, чтобы она спала не меньше семи часов в сутки.
Эта братская опека со стороны бывшего любовника бесила Диану. Лучше бы он совсем от неё отвернулся. При этом болезнь Дианы не притупила её желания. Как назло, Бриджит и Ингрид без умолку болтали о своих приключениях. У них личная жизнь процветала. Каждый день новые матросы, новые рабочие.
Один раз, когда Уинфилд набросил ей шаль на плечи, она его оттолкнула.
Её глаза, обычно неподвижные и лишённые выражения, вдруг вспыхнули такой злобой, что он невольно отдёрнул руку.
– Если ты ещё раз меня похлопаешь по спине, я перережу тебе горло, – сказала Диана. – Не подходи ко мне и не заговаривай со мной. Ступай к своим дружкам. Теперь все лондонские шлюхи твои.
К её величайшему удивлению, Уинфилд кивнул и молча вышел из таверны, не пытаясь оправдаться. Если уже Диана вбивала себе что-то в голову, её было невозможно переубедить. Самым мудрым решением было дать ей время остыть.
Он перестал ночевать в «Золотом якоре». После работы шёл со своими друзьями прямиком в таверну «Голубиное гнездо». Раз в неделю приходил к Тому, чтобы отдать ему часть своего заработка. Иногда после полуночи Диана слышала приглушённый усталый голос Уинфилда на первом этаже. Ни смеха, ни звона стаканов. Он являлся, сухо приветствовал хозяина, оставлял деньги и тут же уходил.
Том не знал точно, что произошло между Уинфилдом и Дианой, но их внезапная холодность друг к другу радовала его. Он вздохнул с облегчением, убедившись, что идиллия угасла. Бешеная карусель перестала кружиться. Разбойничьи песни затихли. Том от души надеялся, что дети не помирятся. Порознь они были безопаснее для самих себя и для всего мира.
Вопреки надеждам Уинфилда, время и разлука не охладили ненависть Дианы, а только распалили её. В запутанном сознании девушки одна крайность заменила другую. Эта новая ненависть к былому кумиру превратилась в нечто похожее на призвание для Дианы. Монотонная работа, которую она выполняла в таверне, оставляла уйму времени для размышлений, и хотя её руки были заняты, мысли блуждали. Вскоре образ вымышленной герцогини, которую Уинфилд шутливо упомянул, опять всплыл у Дианы перед глазами. Девушка вспомнила про старую соперницу и принялась истязать себя сценами, которые рисовало ей воображение. Ей представлялось, будто Уинфилд, облачённый в мантию лорда, целует герцогиню на ступеньках Вестминстерского дворца.
Выдумав себе соперницу, Диана придумала и нового героя по имени Леший. В его честь она сочиняла песни. Поздно вечером на чердаке слышался грустный полудетский голос.
Ингрид и Бриджит, добродушные мещанки, испуганно перешёптывались и качали головами.
Друзья Уинфилда заметили перемены в его поведении. Он доставал свою гитару только для выступлений, и даже тогда было видно, что заставлял себя петь через силу и смотрел куда-то в сторону, а не на зрителей. Казалось, он не мог дождаться, когда публика разойдется.
Тоби и Ян озвучили свои подозрения друг другу, но всё никак не могли собраться с духом спросить Уинфилда напрямую. Больше всего они боялись, что он заболел чахоткой. Признаки болезни были им хорошо знакомы. Чем ещё можно было объяснить эту сонливость и апатию?
Однажды вечером они ужинали втроём, как обычно. Тоби рассказывал анекдоты, но Уинфилд не смеялся и даже не слушал. Он полчаса мочил одну и ту же корку хлеба в стакане с чаем. Зато он уже успел выкурить три или четыре сигары.
В конце концов Тоби надоело смотреть на эту сцену терзаний. Он прервал очередной анекдот посредине и спросил напрямик:
– Что стало с твоими зубами?
Уинфилд встрепенулся, точно пробуждаясь от сна, и с недоумением взглянул на Тоби.
– A… Что с моими зубами? Прости, не расслышал.
– Я сегодня вижу только двадцать восемь вместо тридцати двух или сколько их положено иметь взрослому человеку. Тебя что-то гложет?
