В Бермондси попадались мужчины, которые с переменным успехом пытались перенять обычаи среднего класса. Они покупали у тряпичника старые костюмы, когда-то ношенные банкирами и адвокатами, и сломанные карманные часы, которые выставляли напоказ в качестве украшений. Они шли в бордель в субботу вечером, а в воскресенье утром шли в церковь. Нелёгкая это работа – сочетать удовольствие с безупречной репутацией. Для того чтобы вести двойную жизнь, требуются ловкость и находчивость. Лицемерие – своего рода талант, признак высокого происхождения. Честность и супружеская верность – для простофиль. У изощрённого мужчины должна быть женщина на каждый случай жизни. Такая философия процветала среди бермондсийской элиты.
Сам Том не разделял женщин на распутниц и святых, одинаково избегая борделей и церквей. В его глазах все женщины были одинаковые. Им нельзя было доверять. С красавицами Том держался несколько осторожнее, чем с дурнушками, вот и вся разница.
Сиротская доля оказалась истинным благословением для Уинфилда. Он пережил отрочество без вмешательства доброжелательных наставников. У него было явное преимущество перед другими юношами, которые жили по правилам, завещанным им отцами и братьями. Он быстро опознал и оценил удачу, снизошедшую на него. Общественное мнение не тревожило его. Правила, которых придерживались представители высших классов, не имели значения в трущобах Саутворка. Вольности, порицаемые в более привилегированных слоях, вызывали лишь добродушные ухмылки среди рабочих. Добрачное воздержание не требовалось, по крайней мере от мужчин. Уинфилд уже был изгоем или, во всяком случае, считал себя таким, и то, что он делал с бесноватой девчонкой, не повлияло бы на его репутацию. Люди уже ожидали от него худшее. И если бы они увидели двенадцатилетнюю служанку с животом, их бы это не слишком удивило. Уинфилд сдерживался только потому, что не хотел обременять незрелую подругу преждевременным материнством.
А тем временем их близость росла. Их ласки стали более смелыми и искусными, хотя всё ещё не пересекли известную черту.
Уинфилд достаточно отчётливо понимал, чего ему хотелось, но он не знал, как растопить лёд. Один раз он осторожно намекнул Диане, что можно любить друг друга, не создавая при этом потомство. Его приятно удивила сговорчивость девчонки, не желающей ему ни в чём отказывать. Своё образование Диана получила, слушая сплетни Бриджит и Ингрид, которые обсуждали своих случайных кавалеров, не понижая голоса и не упуская ни одной красочной детали.
– Да что ты говоришь! – ахала Бриджит. – B переулке, под проливным дождём?
– Клянусь богом, – отвечала Ингрид. – Я вытрясла ему карманы. Теперь я на целых три шиллинга богаче. А он даже не заметил! Всё пялился в небеса.
Таким образом, сами об этом не подозревая, они просветили Диану.
– Теперь-то я знаю, что мужчинам нравится, – сообщила она Уинфилду.
Ей так хотелось щегольнуть своими познаниями. Посреди ночи, после того как последние посетители расходились, а прислуга засыпала, Диана поднималась на чердак, где Уинфилд ждал её с бутылкой виски. Они лежали на старом тюфяке полураздетые, обнимаясь, нашёптывая друг другу вздор. Ему удавалось поспать не более трёх часов за ночь.
Он не предпринимал никаких мер, чтобы бороться с накопившейся усталостью. В конце концов действительность начала ускользать от него. Огни и цвета потускнели, формы стали расплывчатыми, звуки приглушёнными. Свою работу на пристани он выполнял машинально и невнимательно, не слыша крики надзирателя и ругательства своих товарищей. У влюблённых грузчиков есть свой ангел-хранитель.
В те редкие минуты, когда Уинфилд вспоминал о людях, работавших бок о бок с ним, он их жалел. Они вечно сетовали на усталость, на боль в костях, потому что в конце дня их не ждала награда. У них не было секретов, не было полуночных свиданий.
Он принимал ласки Дианы без угрызений совести и сам делал всё, чтобы доставить ей удовольствие. Оказалось, это было совсем не трудно. Как быстро она загоралась! Достаточно было пожать ей пальцы и погладить ладонь. Её инстинкты не были притуплены условностями. Не говоря ни слова, она подходила к Уинфилду, уже расстегнув воротник своей сорочки, и тянула его руку к своей обнажённой груди.
Это полное отсутствие стыда у Дианы значительно облегчало совесть Уинфилда. По крайней мере он не чувствовал себя преступником, развращающим девственницу. Трудно было сказать, кто кого развращал, если понятие разврата вообще было уместно в их случае. В конце концов какие ещё у них были радости, кроме книжек, опиума и любви?
Бермондсийские мальчишки не знали, что стало с Уином-Зубоскалом, куда он исчез. В конце концов они нашли своего таинственного кумира на пристани Ротергайта. Это было весной 1850 года. Осколки льда ещё плавали по реке. Мачты кораблей были покрыты инеем.
Уинфилд узнал парней. Они вытянулись за зиму. Их совсем недавно круглые детские лица осунулись и покрылись щетиной. Один из них поднял руку и робко помахал. Уинфилд ответил своей привычной фразой:
– Бегите к своим матерям!
