Представление приближалось к концу. Каждый амбициозный лидер рано или поздно переживает поражение. Кромвель не был исключением. Он страдал от приступов лихорадки, и врачи ничем не могли ему помочь.
Когда Кромвель уже лежал на смертном одре, лесная богиня, впервые посетившая его сорок лет назад, вновь явилась к нему. Диане пришлось спеть традиционный похоронный гимн на музыку Генриха Пaрселя. Чувствовалось, что она через силу произносила эти слова, ибо они призывали к смирению, а эта добродетель давалась ей с трудом. Гаэльская баллада была ей ближе по духу, чем английский гимн. Она пела торопливо, приглушённым голосом:
Она сложила его руки на груди и положила между ними топор.
На этой ноте Уинфилд и закончил свой шедевр. Он не мог показать посмертную казнь Кромвеля хотя бы потому, что ему бы пришлось каким-то образом построить виселицу и найти нечто похожее на обезглавленный скелет. Он решил не вдаваться в детали экзекуции. Песня про виселицу, которую он спел в самом начале пьесы, служила достаточно веским намёком на то, что ожидало лорда-протектора после смерти.
И обличительный момент настал! Зрители почти одновременно повскакивали с мест. Уинфилд ещё ни разу не слышал, чтобы столько народу аплодировало в таком тесном помещении.
Том, наблюдавший за происходящим из-за стойки бара, огляделся с тревогой. Ему показалось, что крыша вот-вот рухнет. Он знал достаточно о гражданских войнах XVII века и о жизни Кромвеля, чтобы подметить грубые исторические неточности и даже мысленно составил список этих оплошностей, чтобы потом упрекнуть Уинфилда, но решил отложить критику до следующего дня. Как и все остальные, Том заметил даму с мальчиком. Том уже предвкушал приток респектабельных клиентов. Он уже представлял, как будет прислуживать мелким чиновникам и владельцам лавок. И всем этим он был обязан Уинфилду, чьи затеи он так часто высмеивал.
Он наполнил стаканы пивом и доставил их на подносе за кулисы.
– Подойдите сюда, – позвал он труппу. – Успешная премьера заслуживает достойный тост.
Актёры живо расхватали стаканы с подноса.
– Друзья, – начал Уинфилд, – я пью за вас всех. Три недели назад эта пьеса была всего лишь навязчивой мыслью в моей больной голове. И вы меня поддержали! Спасибо вам за то, что вы так безрассудно последовали за мной в XVII век. Дух Кромвеля полностью завладел мной. Быть может, в следующий раз я сыграю Гая Фокса. Знаю точно, это не последняя наша постановка. Выпьем за наш успех!
И он залпом опустошил стакан. Остальные актёры последовали его примеру.
Когда Уинфилд спустился обратно на землю, толпа уже почти полностью разошлась. Последние клиенты толпились у пивной стойки. Им прислуживала Ингрид. Бриджит и Диана, которые ещё не успели переодеться в рабочую одежду, снимали занавес. Том расставлял стулья на их привычные места.
Тоби Лангсдейл дёрнул Уинфилда за рукав и шепнул ему:
– Ну, как тебе эта особа?
– Не понял… О ком ты?
– Да брось придуриваться, Уин. Я же видел, как ты на неё пялился. Все на неё пялились. Наш Кип – редкий счастливчик.
– А при чём тут Кип?
– Ну как при чём? Это его женщина.
– Это Кип тебе так сказал?
– Да нет, я их собственными глазами видел. Они ушли вдвоём, под ручку. А больной мальчишка волочился за ними.
Уинфилд поднял пустой стакан.
– Молодец Кип! Так держать. Значит, он сегодня с нами в покер не играет?
– Похоже, что нет. Но кто его за это осудит? Дамочка его моложе эдак лет на двадцать. Хватает же наглости у некоторых.
– Не горюй, Тоби, ты тоже обнаглеешь к сорока пяти годам.
– Ну, до такого почтенного возраста ещё дожить надо. Ты же знаешь, что мужчины в моей семье долго не живут. Над нами висит проклятие. Не считая моего отца, Лангсдейлы до двадцати двух не дотягивают.
Ян Лейвери никак не мог угомониться в тот вечер. Он всё ещё был под впечатлением от женщины Кипа. Его друзья уже давно раздали карты и начали игру, а он всё бубнил.
