Уинфилд хранил у себя копию речи, которую лорд Эшли, защитник прав детей, произнёс в Палате общин в 1836 году. Предварительно опросив тридцать с лишним врачей, лорд Эшли заключил, что дети должны работать не более десяти часов в сутки, чтобы у них осталась хоть какая-то надежда сохранить здоровье. Как и следовало ожидать, эта речь пролетела мимо ушей его коллег в парламенте. Четыре года спустя тот же самый лорд Эшли намекнул, что было бы неплохо, если бы дети проводили два-три часа в день в школе. Увы, его коллеги опять досадливо отмахнулись от его предложения. Зачем детям учиться читать, если у них всё равно не будет времени на чтение? Куда милосерднее держать рабочий класс в невежестве, ибо оно ограждает бедняков от лишних переживаний, от опасных идей. Генри Мейхью, один из основателей журнала «Панч», писал в своей статье: «Раз преступность не имеет исток в невежестве, она не искоренится образованием; напротив, образование будет способствовать рождению более изощрённого класса преступников».
Порой Уинфилд сам начинал проклинать свою учёность. Ведь она ему ничего не принесла, кроме головной боли. Зачем он истязал себя ненужными познаниями? Эти политические памфлеты только будили в нём ярость. Было бы мудрее успокоиться и ограничить любовь к чтению безобидной лирической поэзии. Всё равно он ничего не мог изменить. Ведь даже церковь призывала к пассивному смирению. Уинфилд не мог забыть, что мистер Баркли сказал про поводу нищеты. Викарий заявил, что жесты благотворительности от случая к случаю благородны сами по себе, но от заядлого активизма больше вреда, чем пользы. Не надо слишком стремиться изменить общество, потому что загробная жизнь важнее земной. И, дабы подкрепить свой точку зрения, викарий прочитал куплет из гимна, написанного С.Ф. Александром в 1848 году:
Сомневаться в справедливости общественного порядка значило сомневаться в замысле Господнем. Именно это Баркли пытался внушить прихожанам церкви Святой Магдалены в своих проповедях. Рассуждая о богословских традициях эпохи, Уинфилд в сотый раз проклял свой беспокойный разум. Какой простой и спокойной была бы его жизнь, если бы он мог подчиняться традиционной религии. Ну почему он не мог смиренно понурить голову, как все остальные?
Он вспомнил, с каким трудом Диана пела религиозный гимн на сцене, и почувствовал внезапный прилив солидарности. Внезапно он осознал, что почти не разговаривал с ней весь вечер. У него было что сказать ей, но между представлением и ссорой с Яном он отвлёкся. Посреди всеобщей суеты девушка куда-то ускользнула, и он даже не заметил. Теперь он чувствовал лёгкие угрызения совести из-за того, что не успел её достойно похвалить. Ведь она только ради него вышла на сцену.
Швырнув догоревшую сигару в канаву, Уинфилд направился к дому.
Когда он вернулся в «Золотой якорь», все посетители уже разошлись, все огни погасли, кроме одной свечи на столе. Работала одна Бриджит. Ингрид, которая была уже на седьмом месяце беременности и легко уставала, легла спать. А Диана благодаря своему положению ведущей актрисы была полностью освобождена от грязной работы в дни представлений. Уинфилд считал, что она должна беречь силы для искусства.
– Где же будущая миссис Грант? – спросил он у Бриджит.
Ирландка вытерла руки фартуком и указала наверх.
– Заперлась в ванной с куском мыла и бутылкой виски. Уже больше часа там мокнет.
Уинфилд кивнул и начал подниматься по ступенькам. Вдруг он услышал робкий голос Бриджит за спиной.
– Может, мне не стоит этого говорить…
– Тогда не говори. Не напрягай себя лишний раз без нужды.
Бриджит откашлялась в рукав.
– Да вот, об этом, мистер Уинфилд… Знаете, я подумала и решила, что будет некрасиво с моей стороны играть в этой пьесе. Ведь она про человека, который причинил такие страдания моему народу.
Уинфилд обернулся и взглянул на неё с раздражением.
– Если ты так любишь свой народ, то какого чёрта ты оказалась в Англии?
– Будто ты не слыхал про голод сорок восьмого года?
– Ты сама покинула родину в трудный час. А ведь это своего рода предательство. Тебя кто-то насильно заставляет жить и работать среди этих мерзких англичан? Нет. Ты оказалась здесь, потому что потребность жрать сильнее, чем любовь к родине. Я же видел, как твои глазёнки вспыхнули, когда мы считали выручку. И я тебе заплатил за участие, как и обещал. Как видишь, среди англичан тоже попадаются честные люди. Я советую тебе нацепить намордник на тявкающую совесть. Привыкай жить по-английски.
Бриджит не знала, что сказать в ответ. Её ошарашил тон его голоса. Уинфилд всегда держался с ней на равных, а теперь впервые обращался к ней, как хозяин к служанке.
Вдруг его взгляд смягчился.
