Незнакомка, заплатившая шиллинг за представление, не походила ни на старую деву, ни на ханжу. При всей своей надменности она не проявляла брезгливости. А ведь для того, чтобы добраться до «Золотого якоря», ей пришлось пройти пешком по грязным улицам в её башмачках из тонкой кожи. Она безропотно простояла всё представление среди матросов и рабочих. Её не раздражали ни пыль, ни табачный дым, ни пепел, попадавший ей на платье. Ни разу она не нахмурилась, не передёрнулась. Когда сопровождавший её ребёнок кашлял, она вытирала кровь с его губ своим платком, не боясь заразиться от него.
Несомненно, эта женщина могла провести вечер в более чистом и безопасном месте, в более рафинированной компании. Тем не менее, она предпочла любительскую постановку в «Золотом якоре» с больным ребёнком под рукой.
Уинфилд заметил то, на что другие не обратили внимания, – выражение лица мальчика. Было очевидно, что ребёнок боготворил свою ослепительную покровительницу. Его чувства выходили за пределы благодарности. Это была его первая и, очевидно, последняя романтическая любовь. Он не думал ни о болезни, ни о смерти, когда тонкие руки женщины гладили его волосы. В то же время он сам не смел пальцем до неё дотронуться. И мальчик стоял неподвижно, затаив дыхание, наслаждаясь каждой бессмысленной лаской, перепадавшей на его долю. Каким резким возвращением к действительности должно было быть для него, когда весёлый широкоплечий моряк отнял у него его возлюбленную.
Уинфилд вспомнил слова Тоби: «Наш Кип – редкий везунчик».
Действительно, для жителя Бермондси представительница среднего класса была не более досягаемой, чем герцогиня. Уинфилд был озадачен и немного раздосадован тем, что Кип ушёл сразу же после выступления, так и не представив свою женщину друзьям. Быть может, ему просто не терпелось остаться наедине с ней? А быть может, он считал своих друзей недостойными её общества? И почему её ни разу не видели на шхуне Кипа? Возможно, она уже была замужем. Хотя какое это имело значение? Молодая, явно не бедствующая красавица отдалась пожилому моряку!
Уинфилд чувствовал, что его лёгкая досада превращается в нечто более враждебное. Неужели это была зависть? Даже если так оно и было, Уинфилд не был готов себе в этом признаться. Он пытался стряхнуть эти мысли, напоминая себе, что Кип был его другом, который не раз его угощал и подбадривал. Тогда почему он не мог радоваться за Кипа? И вообще, какое право он имел завидовать чужому счастью? Разве он сам не был счастлив? Чем Диана уступала любовнице Кипа? И разве это не кощунство – сравнивать будущую жену с другими женщинами?
Уинфилд сам удивлялся, сколько противоречий возникло вокруг этой незнакомки. А ведь она всего лишь пришла на представление. Даже ни слова не проронила. Ко всему прочему, его несколько смущало то, что её лицо казалось ему знакомым. Он уже видел эти черты. Но где и когда? Этого он не мог вспомнить, как ни напрягал память.
В конце концов он осознал, что думать так много об этой женщине просто нездорово, и перевёл мысли на более безопасную тему – социальную несправедливость. Вот уж удобная отдушина для негодования!
Трудовые законы, реформы в парламенте… Большинство обитателей Бермондси почти ничего об этом не знали. Для матросов и рабочих Вестминстер представлялся совершенно другой страной. Что происходило на противоположно стороне Лондонского моста, их не касалось. Они не считали нужным напрягать мозги и следить за каждым движением парламента. Более того, они находили некое утешение в собственном невежестве и смирении. В этом вопросе они поступали мудрее Уинфилда, который фанатично читал каждый памфлет, выходивший из Вестминстерского дворца.
Этот интерес к политике не доставлял Уинфилду ничего, кроме отчаяния. Общая картина не вселяла особой надежды в сердце. Инициативы улучшить жизнь рядовых англичан было мало, а результатов – ещё меньше. Каждый год издавались новые законы, якобы чтобы облегчить бремя рабочего класса, но на самом деле это бремя с каждым годом всё тяжелело. Британский Акт охраны здоровья и нравов, изданный в 1802 году, был первой попыткой улучшить условия труда несовершеннолетних детей. В нём было чётко указано, что дети до девяти лет не должны работать на текстильных заводах, а подростки до четырнадцати лет не должны работать в ночную смену. Эти законы ровным счётом ничего не изменили, пока Индустриальный акт 1833 года не потребовал инспекций.
