– Ну вот, мисс Стюарт поставила меня в безвыходное положение. Теперь я обязан оправдать её надежды. Милорды, сегодня мы поближе присмотримся к динамике парламента. Каждый из вас примет имя и титул одного из лордов. В моей шляпе лежат шестьдесят обрывков бумаги. Каждый из вас вытянет один обрывок и временно станет лордом, чьё имя написано на бумаге. Потом, в зависимости от ранга, вы займёте места на соответствующей скамье. Бароны сядут с баронами, виконты с виконтами и так далее. Я сам буду исполнять роль лорда канцлера. Мой долг следить за тем, чтобы в палате поддерживался порядок. Если вам понадобится разделаться с политическими противниками, у вас будет возможность сделать это после заседания в Анатейском клубе. А пока что мы будем обсуждать билль из палаты общин. У каждого из вас будет возможность проголосовать «доволен» или «недоволен» и сказать несколько слов в оправдание голоса, опираясь на знания, которые вы почерпнули в классе мисс Стюарт. Вы поняли правила?
Ученики воодушевлённо закивали.
– А потом, – продолжал Уинфилд, – мы разыграем превесёлую сцену. Подольём каплю драмы в историю! Тимми будет изображать лидера оппозиционной партии. Вы все будете роялистами, а он будет анархистом. Он встанет среди вас, не дождавшись своей очереди голосовать, и вы все посмотрите на него с удивлением. И затем он произнесёт свою речь, которая вас не на шутку ошарашит и возмутит. Вы будете кривить гримасы и перешёптываться. А Тимми поднимет кулак и скажет: «Трепещите!» И вы затрепещете как миленькие и полезете под скамейки от страха.
Игра началась. Дети по очереди вытянули из шляпы свои титулы и вошли в роли. Как и требовал сценарий, королевское заседание началось вполне чинно, но под конец перешло в настоящий бунт с топотом и свистом. Куртки взлетели к потолку. Когда удерживать политическую катастрофу в помещении стало небезопасно, Джоселин послала детей на двор, а сама осталась в пустом классе с Уинфилдом. Они встали у окна бок о бок и наблюдали за продолжением революции.
– Вы опять превзошли мои ожидания, – сказала Джоселин, когда их уже никто не слышал. – Как видите, гражданская война в разгаре. Всё-таки вы понимаете мальчишескую натуру.
– Я сам до сих пор мальчишка, – ответил Уинфилд. – По крайней мере, так считает доктор Грант. Он гордится тем, что ни разу за свои пятьдесят лет не играл в ножики. Мне его искренне жаль. Жизнь сама по себе мрачная штука. Взрослым игры нужны ещё больше, чем детям.
– Согласна. Постоянно быть серьёзным – это роскошь для тех, чья жизнь протекает безболезненно.
– А я о чём? Возьмите, к примеру, нашего общего друга Платона. Он порицал театр и лицедейство. Но Платону не приходилось таскать ящики весом в двести фунтов под ледяным дождём по четырнадцать часов в день. У него не было причин бежать от действительности, которая и так была вполне сносной. Вот почему Платон никогда не будет мне близок, хоть он и был республиканцем. Моё теперешнее положение вынуждает меня принять стоицизм Эпиктета, но я не избегаю возможности получить удовольствие, как Эпикур. И я благодарен судьбе за возможность выступать.
– Я была на Кембервельской поляне один раз, – сказала Джоселин. – На моё восьмилетие я решила вкусить жизни и убежала с собственного праздника. Гувернантка отвернулась на секунду, и я ускользнула на ярмарку в своём праздничном платье. Как сейчас помню красный шатёр, в котором выступали жонглёры. Я встала в первом ряду, так близко, что чувствовала на лице жар от факелов. В ту ночь шатёр чуть не сгорел. Один из мальчишек нечаянно поджёг свой костюм. На мгновение он сам превратился в факел. Чудом не сгорел. Хозяин цирка столкнул его на мокрую траву. После представления я разыскала мальчишку и поцеловала его.
Уинфилд почувствовал лёгкий холодок под рёбрами. Джоселин прищурилась, перебирая воспоминания, сомкнула руки под подбородком и продолжала:
– В тот вечер мне не хотелось возвращаться домой. Я всю ночь бродила по пустынной площади. Устав, я прилегла на траву, но не могла заснуть. Мне хотелось примкнуть к труппе. Мальчишка с факелами очаровал меня. Но когда я зашла в шатёр под утро, его уже не было. Я была разочарована до слёз. Можете представить, как меня встретила мать, когда я вернулась домой. Она грозилась заточить меня под домашний арест на двадцать лет. С тех пор у меня и появилось правило не ходить на одно представление дважды. И я рада, что переборола лень и пришла на вашу премьеру. Признаюсь, сначала мне не хотелось идти. Но Эдмунд настаивал. Он очень высокого мнения о вас.
И Джоселин взяла Уинфилда за запястье, как она это сделала на улице Святого Томаса. Её изнеженные пальцы скользнули под манжет его рубашки. Только на этот раз Уинфилд не отвёл глаз, а продолжал беседу. В конце концов, не мог же он позволить себе заливаться краской, точно двенадцатилетний Тимми.
