Теперь Уинфилд был окончательно сбит с толку. Подарок и записка не могли быть от одной и той же женщины. Книга, завёрнутая в старую газету, была от мисс Стюарт, самоотверженной наставницы, которая ночами сидела у постели больного ученика. А записка, написанная на лоснящейся надушенной бумаге, была от той дамы с портрета в Вестминстере. Эти два противоположных образа, одинаково убедительные, каким-то образом уживались в одной женщине.
Двусмысленность её послания не давала ему покоя. Эта женщина манила его одним пальцем, а другим – указывала на предназначенное для него место. На протяжении трёх часов она его убеждала в их равенстве и даже протянула руку для поцелуя на глазах у своих воспитанников, а в конце дня с присущим ей изяществом напомнила ему, что они находились на противоположных концах лестницы. Заманчиво приоткрыв дверь, она не пускала его на порог.
А что, если он ей действительно понравился – не как актёр или республиканец, а как мужчина? A что, если бы в следующий раз она ему предложила нечто большее, чем книгу? Хватило ли бы у него силы воли отказаться от подобного предложения?
«Чёрт подери, я не хуже Кипа» – думал Уинфилд. «В конце концов, я моложе, крепче. В боксёрском ринге я бы наверняка победил. Да, я беден, неотёсан и изуродован. Я много курю и часто матерюсь. Ну и что с того? Разве это недостатки в глазах Джоселин? Если бы она хотела замуж за джентльмена, она бы уже вышла».
Между тем, часы над ратушей пробили полночь.
Когда Уинфилд вернулся в «Золотой якорь», было уже около часа ночи. Он вошёл через боковую дверь, чтобы избежать лишних расспросов со стороны Тома, который в это время суток всё ещё бодрствовал, подсчитывая выручку.
Поднявшись на чердак, Уинфилд застал Диану спящей. Девушка прижимала к груди его скомканную рубашку. Простыни сбились у неё в ногах. Запутанные тёмные волосы разметались по подушке. Она обвила несколько прядей вокруг пальца: привычка дёргать волосы во сне закрепилась ещё в детстве, так же как и морщиться и покусывать нижнюю губу.
На полу валялась пустая бутылка от виски.
Уинфилд склонился над Дианой, поправил простыни и осторожно провёл пальцем по её лбу. Крошечная морщинка между бровей разгладилась. Девушка вздохнула и прошептала, не открывая глаз:
– Да утащат черти твою душу в ад…
Выспаться в ту ночь ему не было суждено. Он взялся читать «Новую Республику» Линдона Хелмсли, хотя внутренний голос умолял его не открывать эту книгу. Читать революционные труды аристократа-мятежника, когда мозг и без того уже достаточно возбуждён, крайне неразумно.
Под утро его мысли превратились в гремучую смесь. Новые искушения вытесняли старые обязательства. В его сердце столкнулись Линдон Хелмсли и доктор Грант, Кип и Тоби, Джоселин и Диана. Можно всю жизнь пить скотч и считать его самым лучшим напитком на свете, а потом в один прекрасный день найти чужую бутылку дорогого бренди, понюхать пробку, даже не отпивая ни одного глотка, и потом всю жизнь помнить запах. И как после этого вернуться к скотчу? Уинфилд не замечал, какие у Дианы холодные, слабые, шершавые руки, пока не дотронулся до руки Джоселин. Впервые в жизни у него появилась возможность сравнивать двух женщин. Каждая из них была по-своему неотразима в своей порочности. Диана была озлоблена, а Джоселин – по-детски жестока. В руке Дианы был нож, который она мечтала в кого-нибудь всадить, а в руке Джоселин – богословский журнал, которым она, точно веером, отмахивалась от действительности. Душа Дианы была искалечена и отравлена. Душа Джоселин – просто недоразвита. Одной правили страсти, а другой – капризы.
Пуританские убеждения Уинфилда проявлялись в фанатичном однолюбии. Кромвель всю жизнь был верен своей жене. Даже покорив Ирландию и Шотландию, он неизменно возвращался к Елизавете, матери своих девяти детей. Ему ничего не стоило пролить кровь, но тем не менее он не позволял себе заглядываться на других женщин. Уинфилд не мог отрицать, что они с Джоселин уже стали любовниками на словах. Их фривольная беседа вполне могла сойти за амурную прелюдию. Когда мужчина и женщина обмениваются подобными откровениями, они с таким же успехом могут обмениваться поцелуями.
– Да я ничем не лучше, чем они, – думал про себя Уинфилд, вспоминая бермондсийских олигархов, которые, помимо жён, держали двух-трёх наложниц.
