– Так давай развяжу, – предложил старый вор и вытянул собственные руки, точно библейский патриарх, привечающий дома блудного сына. – Отпразднуем встречу боксёрским поединком.
– Я не дерусь со стариками.
– Пускай тебя не смущает мой вид. Одно твоё присутствие вливает новые силы в мои бескровные вены и возвращает гибкость моим суставам. Знаешь, я завидовал твоему родному отцу из-за того, что он тебя породил, и в то же время жалел его за то, что он тебя потерял. Представляю, как ему было больно оставить тебя. Он сотворил тебя красивым, но я сделал тебя ещё краше. Нет, не зря мы с тобой оказались в одной камере. Господь устроил нам последнюю встречу. Вот почему между нами не должно быть вражды. Не думай, что я злорадствую. Мне крайне обидно, что тебе не удалось уйти. Какой постыдный конец для блестящей криминальной карьеры. Мой драгоценный мальчик, я не в силах тебя освободить!
В эту минуту в конце коридора послышался англиканский гимн:
Нил тут же выпустил Уинфилда и прильнул к прутьям решётки. По его осунувшемуся лицу растеклось идиотское блаженство.
– Идёт… – прошептал он, закрыв глаза. – Мой утешитель…
Замок скрипнул, и в камеру вошёл человек в сером плаще. В одной руке была лампа, а в другой – Библия. Уинфилд тут же узнал своего загадочного советчика, Престона Баркли. Викарий пришёл один, без охраны. Очевидно, он не в первый раз уже совершал эту прогулку по тюремному коридору.
– Нил, ты опять рассказываешь небылицы? – пожурил он узника. – Не стыдно тебе отвлекать молодого человека от молитвы за пять часов до суда?
– Пять часов… – прошептал Уинфилд.
– Вернее, четыре с половиной. Ничего, у нас есть время для последней духовной беседы. А ты, Нил, иди в свой угол, Нил. Не мешай нам.
Узник покорно уполз обратно в тень. Уинфилд взглянул на своего гостя, который перебирал закладки в Библии.
– Скажите честно: это вы меня выдали?
– Я не имел никакого отношения к твоему аресту, – ответил Баркли, не отрывая глаз от Библии. – Я пытался его предотвратить, но, похоже, моих усилий оказалось недостаточно. Теперь моя задача – проследить, чтобы ты перешёл в загробную жизнь с достоинством. Если память меня не подводит, последний раз ты каялся вчера? Я уверен, что с тех пор ты успел нагрешить. Расскажи мне про свои похождения, и мы вдвоём посмеёмся над ними.
– Я не помню, что было вчера вечером.
Баркли захлопнул Библию и спрятал её под плащ.
– Значит, мне можно идти? Мои услуги не нужны?
– Пожалуйста, останьтесь, – взмолился Уинфилд. – Посидите со мной.
Эта просьба возмутила викария.
– На холодном мокром полу? Нет уж, извольте. За что мне такие неудобства? Но я с удовольствием постою у тебя над душой несколько минут. И пока я стою, подумай, что бы ты хотел передать доктору Гранту через меня.
– Скажите ему, что он был прав: грязь липнет к грязи. Скоро я буду болтаться на виселице, как тот разбойник из моей песни.
– Право же, не стоит заканчивать свою песню на такой меланхолической ноте. Пафос тебе не идёт. Вот, выпей глоток…
И викарий извлёк из кармана небольшой пузырёк.
– Что это? – спросил Уинфилд с подозрением.
Эта вереница вопросов раздосадовала Баркли.
– Какая тебе разница? Хуже не будет. Пей!
Содержимое пузырька не походило на эликсиры доктора Гранта. После первого глотка его кости и суставы стали жидкими. Ему хотелось улыбнуться, но он не мог пошевелить ни одной мышцей на лице. В то же время это бессилие освобождало. Ещё ни разу в жизни Уинфилда не охватывало такое сладостное безразличие. Теперь его могли подвергать любым пыткам. Его тело сливалось с каменной стеной, с железными прутьями решётки, под журчание воды и тихий самодовольный смех мистера Баркли.
В эту ночь Том, вопреки всем законам природы, логики и морали, умудрился уснуть без всякого успокоительного. Любой порядочный человек на его месте метался бы по постели и скрежетал зубами. Однако Том спал. Более того, он видел сны, что случалось нечасто.
Ему слышался стук. Кто бы подумал, что такой заурядный звук может иметь столько оттенков? Он начинался резкой дробью, потом затихал до зловещего шуршания, потом опять возобновлялся массивными волнообразными ударами. Звуки исходили из каждого угла, от крыши, стен, ставен. Кровать под ним тряслась. Известь на потолке крошилась. Том чувствовать, как белая пыль оседает у него на веках. Он был бы рад, если бы Криппен пришёл и увёл его от этого дома, от этого беспрестанного стука.
Очевидно, таинственная сила, которая пыталась ворваться внутрь, не собиралась отступать, и Том сам решил её впустить. Он встал со своей трясущейся кровати, спустился в прохладную столовую на первом этаже и распахнул входную дверь настежь.
На пороге стоял джентльмен в тёмно-коричневом пиджаке, из-под которого виднелись белоснежная рубашка и твидовый жилет с серебряными пуговицами.
– Ещё не поздно, – сказал гость. – Боюсь, что время не на нашей стороне, но тем не менее…
