Комната походила на одну из кают Кипа. Кровать, на которой они с Джоселин сидели, представляла собой деревянную раму, обтянутую парусиной. Стулья и письменный стол были покрыты развёрнутыми картами, старыми газетами и разорванными конвертами. Огромный глобус без подставки валялся на полу. Книжный шкаф вмещал больше двухсот массивных энциклопедий и справочников. Щели были забиты журналами и карманными сборниками поэзии, которые давно лишились обложек. Трудно было сказать, как часто эти книги открывались. Казалось, что от одного прикосновения весь шкаф рухнул бы вместе с содержимым.
– Здесь мисс Стюарт творит свои чёрные дела, – пояснил Баркли. – Это была её затея спасти тебя от виселицы. Теперь в её состоянии дыра размером в тысячу фунтов.
– Неужели моя жизнь столько стоит? – изумился Уинфилд.
– Этой суммы хватило, чтобы подкупить судью, – ответила Джоселин. – Твоя жизнь стоит ещё дороже – тридцать тысяч в год, почти столько же, сколько и моя. Идём, я тебе кое-что покажу.
Она бросила пытливый взгляд на мистера Баркли, точно спрашивая его разрешения, и когда тот холодно кивнул, взяла Уинфилда за руку и подвела к двум портретам.
– Эти господа когда-то были друзьями. Тот, что слева, – король Вильгельм Четвёртый, бывший герцог Кларенский, мой отец. А тот, что справа, – лорд Хангертон, твой отец.
Джоселин умолкла, давая возможность Уинфилду впитать в себя новость, но его, казалось, больше интересовали рамы портретов. Ни его осанка, ни выражение лица не изменились. Можно было подумать, что всё сказанное пролетело мимо его ушей.
Видя, что Джоселин трудно подобрать слова, Баркли, у которого было меньше причин для замешательства, пришёл ей на выручку.
– Старый вор тебе не лгал, – сказал он Уинфилду. – Я его неоднократно навещал. Я с самого начала знал правду о твоём происхождении, но молчал, потому что это был чужой секрет. Автор впечатлившей тебя книги – твой отец. Ты наследник лорда Хангертона, золотое дитя анархии.
Уинфилд медленно поднял руки к свету, разглядел их с обеих сторон и протянул своим спутникам в качестве вещественного доказательства.
– Я всегда знал, что эти руки не для того, чтобы таскать ящики на пристани. Мои товарищи шутили: «У тебя руки дворянина!» И доктор Грант удивлялся, что мои раны так долго заживали. Он считал, что плоть простолюдина заживает быстрее, чем плоть аристократа. Как всегда, он был прав.
Джоселин несколько раз обошла вокруг Уинфилда, изучая его застывшую фигуру, легонько прикасаясь к его спине и плечам. Наконец она остановилась перед ним, сжимая в руке медальон.
– Это твой образ я носила с собой. Господь-шутник вернул мне тебя преображённым, неузнаваемым. Меня передёргивает от мысли о том, что тебе пришлось вытерпеть, но я в восторге от того, каким ты вышел.
Уинфилд всё стоял неподвижно, уставившись в пустое пространство между двумя портретами на стене. Даже когда Джоселин сжала его лицо ладонями, он продолжал смотреть сквозь неё.
– Привыкай к новому титулу, – продолжала она уже более настоятельно, – к новому дому, к новым спутникам. Удивительно, как все дороги в Англии ведут тебя к одному и тому же месту, не правда ли?
Уинфилд глубоко вдохнул, точно пробуждаясь, и на минуту его лицо озарила привычная ухмылка, в которой сливались дерзость и печаль. Он пошатнулся и подался вперёд, точно теряя равновесие. Джоселин обвила его шею. Трудно было сказать, кто на кого опирался.
Наконец-то Уинфилду выпала возможность ответить на поцелуй, который был подарен ему шестнадцать лет назад на Кембервельской поляне. Удивительно, как быстро запретное становится дозволенным. Забытое вспоминается. Погребённое возрождается. Потухшее воспламеняется. Сначала его родной отец платит вору пятьсот фунтов, чтобы он исчез с лица земли, а потом дочь короля платит в два раза больше, чтобы его вернуть. С самого рождения у него над головой сражались противоположные силы. Кем он таким был, чтобы унаследовать столько врагов и столько заступников?
Горький привкус от эликсира мистера Баркли смешался с привкусом валериановой настойки, которую приняла Джоселин. В этом поцелуе слились не столько души, сколько успокоительные зелья.
– У нас для тебя грандиозные планы, – прошептала Джоселин восторженно.
Эти слова мгновенно отрезвили Уинфилда.
– Планы? – спросил он, всё ещё обнимая её.
Баркли напомнил им о себе лёгким дипломатичным кашлем.
– Вот простофиля! Неужели ты думал, что тебя спасли от виселицы, для того чтобы ты вернулся к сброду? C нашей помощью твоя жизнь приобретет новое значение. У тебя будет возможность оказать бесценную услугу Англии.
Уинфилд выпустил Джоселин из объятий и отступил на несколько шагов.
– Я должен был знать, что вашим поцелуям есть цена, миледи, – сказал он холодно. – Вернёмся к делу. Что именно от меня требуется?
– Ничего непосильного, – успокоил его Баркли. – Всего-навсего убить человека.
Чувствуя очередную волну вертиго, Уинфилд с трудом добрался до постели. Джоселин тут же последовала за ним, не желая выпускать добычу из рук.
