– Ничего не случится, – поручился он, торжественно подняв свою трость, будто библейский жезл. – Я этого не допущу. Я проникся глубочайшей симпатией к твоим близким, особенно к Диане. Она как две капли воды похожа на мою покойную дочь. Вот почему я приглашаю вас троих к себе на остров. Как тебе такое предложение?
Даже после всех пережитых потрясений, которые сделали бы любого человека крайне недоверчивым, Уинфилд доверял своему французскому кумиру, представшему перед ним, как добрый волшебник.
– Это шутка? – спросил Уинфилд, большее из вежливости, чем из-за сомнения.
– Нет, просто прихоть литературного гения. Я хочу быть твоим другом, свидетелем твоего счастья. Это самое малое, что я могу сделать для своего самого рьяного англоязычного поклонника. Я в своё время переписывался с твоим отцом. Он восхищался моим творчеством, а я – его политикой. Французский романтик и английский республиканец – неплохой альянс! Если Отвиль тебе не по вкусу, я построю для тебя дом твоей мечты. Представь себе жизнь без налогов, без полиции. Одно море, скалы и время от времени ужин за моим столом. Однако, перед тем как ты воскликнешь «да», я должен тебя кое о чём попросить. У меня есть послание для английской аристократии, и ты – мой единственный вестник.
Француз склонился к Уинфилду и принялся ему что-то нашёптывать. Глаза юноши загорелись от перспективы вознести своё озорство на новые высоты.
– Блестяще… – пробормотал он. – Лучшая шутка века!
– Поезжай в парламент и устрой незабываемое представление, – заключил Гюго. – И следи за их лицами, чтобы потом детально описать их выражения. А я тем временем соберу твою семью. В полночь отплывает корабль в Гернси. В это же время завтра мы будем пить вино из моего погреба в Отвиль-Хауз.
Они скрепили заговор рукопожатием.
Затем Гюго приоткрыл дверь, выглянул в коридор и позвал:
– О, мистер Баркли!
Викарий вошёл, сомкнув руки за спиной.
– Вы хотите мне что-то доложить? – спросил он недоверчиво.
– Мне удалось убедить нашего юного друга, – похвастался Гюго, хлопнув Уинфилда по спине. – Моя вдохновляющая речь сотворила чудеса.
Уинфилд вздохнул и поклонился викарию.
– Простите мне моё упрямство, мою возмутительную неблагодарность. Ведь вы перенесли столько неудобств, чтобы вернуть меня к жизни. Поймите, открытия последних суток кого угодно повергнут в смятение. Я не смел надеяться, что нежности мисс Стюарт на самом деле предназначались для меня. Ведь она почти герцогиня, а я – жалкий скоморох с разбитой челюстью.
– Ты дворянин, – сухо поправил его Баркли. – Постарайся вбить это себе в голову.
– Обещаю вам, это не займёт слишком много времени, – оправдался Уинфилд. – Я всегда чувствовал, что «Золотой якорь» – это лишь временное пристанище. О, теперь я всё ясно вижу. Это же такая честь служить Англии и памяти покойного отца. И когда я сделаю всё, что от меня требуется, я упаду на колени перед мисс Стюарт и…
Гюго украдкой сжал ему локоть. Юноша слишком увлёкся собственной игрой, захлебнулся энтузиазмом, а это могло пробудить подозрения у Баркли.
– У меня одна проблема, – сказал Уинфилд, резко меняя тему разговора.
– Мне не нравится этот пиджак. Карманы слишком мелкие. Сигары не поместятся.
– Курить в парламенте запрещено, – просветил его Баркли. – Но я дам тебе флакон морфина в дорогу. Я знаю, что у тебя уже мигрень, и по приезде в парламент она только усилится.
Если бы лорд Кренворт знал, что ему придётся пасти стаю избалованных мальчишек, он бы ни за что не принял должность канцлера. Он не был ни реформатором закона, ни ревностным защитником этикета. Сонный и снисходительный, он своим присутствием охлаждал накалённую военную атмосферу 1850-х годов. Младшие члены высшей палаты бессовестно злоупотребляли его терпимостью и завели моду приносить выпивку прямо на заседания. Первое время это делалось исподтишка, а потом в открытую. Фляги с виски, подносы с табаком и пакеты с засахаренными орехами ходили по кругу.
Молодые аристократы растолковали молчание канцлера как одобрение, не подозревая, до какой степени их поведение бесило его. Во время перерыва между заседаниями он обычно прятался в одной из библиотек в поисках покоя. А мальчишки, точно назло, выбирали именно эту библиотеку для своих сборищ после совместного похода в бар.
Увы, вечерняя газета – слишком тонкий барьер, который не мог полностью отделить канцлера от младшего поколения. Вопреки собственному желанию, Кренворт стал свидетелем неземных страданий этих юнцов.
– У меня мигрень назревает, – мелодично стонал Лодердейл. – Того, кто соорудил эти канделябры, надо на них же повесить.
Как раз на этот счёт Кренворт не мог не согласиться с младшим коллегой. Канделябры действительно были безобразны, как, впрочем, всё остальное в Вестминстерском дворце. Почти все соглашались, что Чарльз Берри не заслужил рыцарский титул, выданный ему за восстановление проекта дворца, после того как старое здание сгорело в 1834 году.
