Он их не оскорблял и не огрызался. Вместо этого просто не обращал внимания на их выходки и безропотно ел и пил всё, что ему давали. Возможно, от золотаря или изгоя это и следовало ожидать – но не от вождя, даже падшего.
Люди пепла верили, что Эдда, богиня слов, всегда слышит оскорбления. Южане даже доходили до того, что верили: если оскорбления не оспорены ни словом, ни делом, они становятся правдой. Поэтому любая насмешка, любое бесчестье, рождённое в молчании, лишь усугубляли их презрение. Бирмун это знал. Просто ему было плевать.
Они поместили его в трюм среди ящиков с припасами и иногда обвиняли в том, что он их разворовывает, хотя было ясно, что он этого не делал. В конце концов его связали. Рунный меч остался валяться в углу – единственная вещь этого сломленного человека, которую они не понимали и не рисковали оскорблять. Они боятся прикоснуться к клинку, и его это забавляло.
Дни он проводил в воспоминаниях. Скорость и сила Айдэна во время поединка практически выходили за рамки человеческих. Даже на спрятанный нож Бирмуна он отреагировал вовремя, противопоставляя бесчестью и обману грубую силу и мастерство. А затем, вместо того чтобы наказать за предательство, он его пощадил.
Бирмун совершенно не мог понять почему. После двух дней горестных раздумий, не имея ничего, кроме шума волн и скрипа корабельного дерева, он понял: возможно, это самое страшное наказание, которое вождь мог придумать.
Связанный и запертый в трюме Бирмун снова почувствовал себя сыном мертвеца. На этот раз ему нечем было занять свой разум и не на чем выместить гнев. Спал он урывками, как и привык за столько лет ночной работы.
Иногда он просыпался от криков девушек, женщин и младенцев, которых убил в кровавом месиве Орхуса в самую страшную ночь в своей жизни, обрекшей его на вечные муки. Иногда он плакал не таясь. Его похитители это видели, но ему и на это было наплевать. Казалось, вся его жизнь была наполнена местью, за исключением краткого мгновения любви, и даже оно казалось неправильным и извращённым, построенным на крови и завершившимся презрением.
В один момент эти мысли стали невыносимы, и Бирмун занялся верёвками. Моряки ничего не сказали, обнаружив, что он больше не связан. Он тянулся и укреплял мышцы, поднимая бочки или прохаживаясь по трюму. Когда мрак становился чересчур тягостным, он кричал и умолял матросов дать ему работу. Его оскорбляли и говорили не высовываться. Он вновь и вновь повторял, что может грести, пока не сотрёт руки в кровь, но мужчины лишь смеялись, говоря, что корабли пророка не нуждаются в гребцах.
Бирмун начал громко петь, вспоминая все песни золотарей, песни рабочих, песни из детства. На вторую ночь, когда он уже охрип, в трюм спустились трое кипящих от ярости мужчин и избили его. Он сопротивлялся, но безуспешно, и когда они его молотили, смеялся, плюясь кровью, и кричал:
– Убейте меня, трусы! Неужели вы и этого не можете?
Судя по всему, не могли.
Двое матросов схватили его и снова связали. Один из них, красный от гнева, схватил его меч и поднял над головой с криком:
– Он отправится туда, где и тебе самое место – в проклятое богами море!
Матрос затопал вверх по лестнице, и Бирмун с удивлением обнаружил, что ему не всё равно. Этот меч – единственное, что осталось у него в мире, единственное, что придавало его жизни хоть какой-то смысл.
– Пошёл ты, – закричал он от двери, – безматерний пёсий сын! Это подарок богов! Жалкое ничтожество! Да кем ты себя возомнил?
Но тот не ответил и оставил Бирмуна. Он тихо лежал в трюме, и в этот раз даже память была на удивление милосердна.
После этого им приказали его кормить. Бирмун лишь тупо смотрел в стену, потеряв счёт дням. Он не помнил ни солнца, ни луны, но удушливая жара в трюме стала невыносимой. Он слышал крики птиц и ощущал запах рыбы, а потом услышал, как кричат мужчины и гонят остальных с корабля. Когда он наконец очнулся и выглянул в щель в корпусе, то увидел, что мир наполнен ярко-голубым свечением.
– Приведите его.
Мужчины взяли его под руки и потащили по лестнице, и впервые Бирмун заметил, как от него воняет. Его длинные волосы и борода засалились. Порванные штаны были перемазаны его же дерьмом. Они стащили его с корабля и бросили на горячий песок, такой бледный и яркий, что ему пришлось закрыть глаза. Он пытался рассмотреть мир, но ничего не понимал. Солнце было слишком жарким, деревья слишком высокими и безлистными, если не считать плотного навеса на самом верху.
