Он добрался до Обетования Тэгрина – второй раз за десять лет. Из огромного города чуть в отдалении шли люди пепла, приветствуя матросов, ударяя тех по ладоням и обнимая, как давно потерянных братьев. Низкорослые чужеземцы заворожённо наблюдали за происходящим – на взгляд Бирмуна, они мало чем отличались от островитян, разве что были чуть темнее и с более круглыми лицами. Он в оцепенении наблюдал за счастливым воссоединением, затем стал смотреть на волны. А потом услышал голос шамана.
Его голос напомнил Бирмуну о прошлом и о том, чего он лишился, и из тела вырвался мучительный всхлип.
– Они забрали мой меч, – услышал он собственный голос. – Они забрали мой меч.
Над ним нависла огромная фигура, и сквозь слёзы Бирмун увидел золотые глаза шамана. Они обратились на молчаливых матросов, и Бирмун едва не рассмеялся в этой опасной сгустившейся тишине. Но вместо этого рухнул на рыхлый песок.
Когда он нашёл в себе силы подняться, то обнаружил, что Букаяг присел рядом и начал осматриваться. Шаман выглядел всё так же. Кожа головы и лица была покрыта красными пятнами. Взгляд – такой же пристальный и яркий, подобный свету, озарявшему жизнь Бирмуна, словно тот мог видеть все его секреты, мысли и бесчестье.
Бирмун увидел себя этими глазами и почувствовал отвращение.
– Мечи делают люди, – сказал Букаяг. Вздохнув, он положил руку Бирмуну на плечо, а затем легонько толкнул. Бирмун снова упал на песок. – Некоторые дышат, но на самом деле давно мертвы. Ты из таких?
«Да, – подумал Бирмун, но ничего не сказал. В груди забился гневный крик. – Как смеешь ты, – хотелось ему сказать, – великий человек, возможно, одаренный любовью Далы, как смеешь ты так жестоко насмехаться надо мной?»
Ему по крайней мере удалось приподняться на руках и заглянуть Букаягу в глаза. Но в них он не увидел и следа жестокости, которую ожидал. Вздохнув, Бирмун опустил взгляд на песок, не в силах сдержать слёз.
– Ты уже познал утрату, – мягко сказал Букаяг. – Когда-то ты был изгоем в канаве, и руки твои были перепачканы отходами. И всё же ты держался. Где этот герой теперь?
– Его больше нет. – Голос Бирмуна дрожал от отчаяния. – Давно нет, шаман.
– Неправда. – Букаяг отвёл взгляд. – Мы с тобой не так уж различаемся.
Бирмун не мог этого принять и страдальчески фыркнул. Шаман посмотрел на море и улыбнулся.
– Лишь тому, кто был сломлен, знакома трагическая пустота победы. Успех – это дешёвая мазь, размазанная по гноящейся ране. Его никогда не бывает достаточно. – Шаман отступил и выпрямил спину. – Но ответ есть. Встань, человек Горы. Подумай о тех, кто когда-то был в канаве вместе с тобой. Ты был им нужен тогда, ты им нужен до сих пор. Расчисти им путь в рай и обрети искупление. Но для начала тебе необходимо подняться.
Разум Бирмуна повиновался без его участия – в нём мелькали лица его братьев: страдания и трагедия жизни золотарей и остывающие угольки их надежд. Лишь немногие теперь были настоящими «ночными людьми». За то время, что прошло с появления мечты о рае, многие бросили пить, работали днём и даже обзавелись матронами и детьми. Но многие потерпели неудачу.
– Это несправедливо, – захлёбывался слезами Бирмун. – Я был ребёнком. И всё закончилось, не успев начаться.
– Жизнь правда несправедлива, сын Имлера, и куда больше, чем ты думаешь. Мы всего лишь насекомые, прячущиеся от взгляда огненного бога. Принц или золотарь, твоя короткая жизнь рано или поздно окончится, и все твои мечты и надежды останутся всего лишь мимолётными радостями весны.
Мир затрясся, а возможно, затряслись руки Бирмуна.
– Я совершал ужасные вещи, – рыдал он, – я буду гореть в Горе, шаман. Я не могу этого изменить.
Букаяг немедленно кивнул.
– Человек должен страдать. Хворост твоей души сгорит, а ты останешься. Таков урок бога Горы. А теперь
С губ Бирмуна сорвался стон, когда он попытался подняться. Это было чересчур. Он пал слишком низко. Уродливое лицо шамана заполонило его мир, золотые глаза смотрели на него с зарождающимся презрением.
– Ты не слаб. Ты эгоистичен и горделив. Это просто меч, золотарь. Он никогда не имел особого значения. А теперь вставай, жалкий трус.
Зарычав, Бирмун схватил шамана за руки, и с его губ сорвалась слюна. Он хотел ударить его, а возможно и себя. Ноги, казалось, были прикованы к берегу, а тело раздулось от воды. Закричав, он, шатаясь, поднялся на ноги, а шаман не попытался ни оттолкнуть его, ни помочь.
– Борись с судьбой, – прошептал ему на ухо Букаяг. – Борись за тех, кто всё ещё гниёт в канавах, презираемых теми, кто должен восхвалять их труд. Борись за тех, кто никогда не знал ни любви, ни победы, и пока Гора не заберёт тебя, сражаться ты будешь не один.
Руку шамана охватил свет. В ней появилось тёмное железо и росло, пока не коснулось песка – практически копия первого рунного меча Бирмуна. Букаяг взял его ладонь и сомкнул вокруг рукояти, а затем обратил взгляд на столпившихся наблюдателей.
– Ни один человек не может забрать того, что дали боги. Потеряешь ещё один полезный инструмент, сын Имлера, и лучше тебе будет пропасть вместе с ним.
