Лязгнули железные врата. За стенами существовали только суровые люди и боевые звери, топчущие копытами выжженную жизнь на пустынной равнине. Роке это не доставляло особого удовольствия, но когда по позвоночнику разлилось тепло, он вынужден был признать: в отличие от города, который он уважал, но не любил, здесь он чувствовал себя как дома.
– Генерал Харкас. – Наранский посланник согнулся в почтительном поклоне. – Генерал-аншеф приглашает вас пройти в шатёр командующего. Пожалуйста, оставьте заместителя и следуйте за мной.
Оско чуть не закатил глаза – с ним обращались так, как будто он был слишком глуп или некомпетентен и не знал, как поступать в подобных случаях. Но он не выдал своего раздражения. Как и с большинством наранских оскорблений, снисходительность вышла непреднамеренной.
Он жестом отпустил своих людей, которые облегчённо обмякли, затем подняли щиты и промаршировали к казармам под пристальным взглядом Оско.
– Ведите, почтенный посланник, – вежливо поклонился Оско и, топча пепел, проследовал за имперским служителем. Огромный лагерь располагался на череде выжженных полей, из-за чего в саже были все и вся. Отступая, тонги разорили сельскую местность, поджигая поля и забирая животных. Умно, но учитывая непрерывные цепочки поставок империи, в конечном счёте бесполезно.
Вскоре они поднялись на холм, где должна была находиться смотровая башня, и Оско окинул взглядом необъятную армию своего врага. Поначалу он с отвращением смотрел на рассеянных по всему лагерю солдат, шатающихся вне своих формирований, играющих в кости и даже выпивающих с гражданскими. А затем его охватило потрясение от того, насколько же многочисленна эта армия.
Умом он понимал, что Наран занимает большую часть континента. Знал, что в пределах границ бога солнца находятся четырнадцать городов и почти столько же племён. Но увидеть это своими глазами было совсем иным опытом. В огромном лагере на границе Тонга мужчины и мальчики всевозможных вариантов телосложения, цвета кожи и роста были одеты в тысячу видов формы и вооружены самым разнообразным снаряжением. Они представляли каждое племя, королевство и расу людей, которые были в мире, растекаясь во все стороны, и от этого скопления раздавался низкий гул, похожий на жужжание пчелиного роя.
Дым костров смешивался со светом сумрака. Повозки, ослы, рабы и торговцы ползли по проходам между палатками более узким, чем городские улицы. Оско спустился в это море вслед за своим проводником. Он шёл через сектор, где расположились самые богатые палатки, пока купцы не сменились имперскими служителями в чистых формах – даже одежда желающих услужить рабов демонстрировала богатство их хозяев.
Лишь немногие здесь были солдатами. Наранийцы никуда, даже на поле боя, не ходили без огромной толпы бюрократов.
Миновав достаточное количество палаток размером с небольшие дома, Оско вошёл в более простой, четырёхстенный тент милитаристской расцветки – оперативный штаб генерал-аншефа Тау. Офицеры полукругом сидели на закреплённых на ними местах у захламлённого стола во главе с генерал-аншефом.
Тау был мало чем похож на своих соотечественников. В отличие от них, большую часть своей юности он усмирял мелкие восстания на восточных окраинах империи. Он был старше остальных, может лет шестидесяти, и происходил из незнатной семьи, не имевшей особых связей и власти в столице. Другими словами, он был, в некотором роде, компетентен.
– Офицер Харкас, – поздоровался Тау, не поднимая глаз от бумаг. – Прошу, садитесь.
Поклонившись, Оско повиновался. Как и у остальных, место ему определили заранее, как и порядок выступления, повестку дня и процедуры по изменению или корректировке этой самой повестки. Оско предполагал, что наранийцы, если бы могли, определили бы и время опорожнения кишечника, и на мгновение задумался, а не разрабатывает ли уже какой-нибудь бюрократ для этого специальную диету.
Двое мужчин по обеим сторонам от Оско моментально отстранились, когда он занял место. В большинстве своём остальные его презирали и практически этого не скрывали. Единственным исключением являлся другой мезанит, командовавший войсками из Малвея, который уже сидел на отведённом ему месте с краю. Ему временно присвоили звание полковника – самое низкое из возможных, дававшее ему право находиться в палатке, – но говорить самому ему не разрешалось, пока к нему не обратятся. Из какого он был дома и что знал или думал об Оско, тот не имел ни малейшего представления, но его соотечественник хотя бы открыто не высказывал презрения. За исключением генерал-аншефа, только он поприветствовал Оско кивком.
