– Швы должны быть небольшими, – наставляла она опытную целительницу. – Несколько шрамов – пустяки, но нельзя допустить, чтобы наш Первый Вождь выглядел как дикарь. – Затем обратилась к Айдэну, пытаясь разрядить обстановку: – Не мог подставить какое-нибудь другое… менее заметное место?
С момента прихода Айдэн сидел молча, опустив глаза. Казалось, он даже не замечает, что ему накладывают швы.
Дала сдержала вздох. Она не понимала про него ничего, кроме его фанатичной натуры, и в его присутствии ей всегда было неуютно.
– Лишить вождя положения – разумеется, твоё право, – сказала она с лёгким упрёком. – Но мне не сообщили, что теперь ты наделён ещё и властью изгонять людей с наших земель.
Айдэн моргнул, ещё сильнее сузив полуприкрытые глаза.
– Приносить нож на поединок – бесчестно.
– Я не о том. Бирмуна до́лжно судить, как и любого другого, с защитником и свидетелями в круге закона.
– Там были сотни свидетелей. Мне не нужна жрица, чтобы она описала мне то, что я видел своими глазами.
Дала стиснула зубы, напомнив себе, что имеет дело с необразованным воякой, никогда не жившем в Орхусе.
– Я понимаю. Но существуют правила. Если желаешь, я могу даровать тебе право действовать от имени Нанот – правда, только когда дело касается мужчин и только в случае насилия. Однако обо всех таких случаях ты должен будешь сообщать Ордену. Тебя это устроит?
Айдэн кивнул, и жрица укоризненно цокнула, едва не уколов его иголкой.
Дала испустила тяжёлый вздох, который, казалось, сдерживала с самого начала поединка. Самое страшное позади – по крайней мере пока.
– Итак. Ты всё ещё намерен отправиться в степи. Каков твой план?
Первый Вождь осторожно пожал широкими плечами.
– Их люди не так уж отличаются от наших. Некоторые боги у нас общие. Если понадобится, я сражусь с каждым из их вождей.
Дала скрипнула зубами, больше всего злясь на то, что это её удивило.
– Не уверена, что это разумно. Что ты станешь делать, если эти рождённые в седле головорезы, совершающие набеги на деревни, не захотят сразиться с тобой в честном пешем бою, Первый Вождь?
Айдэн почти взглянул Дале в глаза.
– Я убивал всадников и раньше, госпожа.
– Убить их и нанять их – разные вещи, Первый Вождь.
Айдэн отвернулся и вновь отрешённо уставился в пустоту с таким видом, будто с трудом сносил окружающий мир. Через какое-то время тихо сказал:
– Глас Божий сказал, у тебя могут быть… предложения.
Дала чуть не рассмеялась. Она представила себе, как Рока это говорит, и удивлённо покачала головой. Как и всегда, он будто знал, как повернутся события. Она задумалась о Бирмуне и его рунном мече – ведал ли шаман, что однажды Бирмун прибегнет к такому вероломству? Или он вообще дал тому оружие, чтобы защитить от Айдэна? Возможно ли такое?
– Да, – сказала она, задвинув эту мысль подальше. – У меня есть несколько предложений.
Эгиль, опираясь на трость, пересёк площадь Орхуса, нацепив на лицо хмурое выражение, чтобы отогнать подальше всяких доброжелателей и доброхотов. Но, как всегда, его заметил и окликнул оказавшийся достаточно смелым некий богатый купец.
– Великий скальд! Прошу, садись в мою повозку. Я отвезу тебя в любую точку города!
Эгиль отмахнулся и кивнул как мог вежливо. Мужчины Орхуса относились к нему как к древнему матриарху, что в любой момент может рассыпаться в пыль. И каждый такой дружеский жест заканчивался приглашением сыграть либо спеть в набитом роднёй приглашающего доме или зале.
Он вздохнул, преодолевая последний поворот на пути к дому своей семьи, в котором та жила вот уже почти десять лет.
– И богопроклятые вожди со жрицами, – пробормотал он вслух, берясь за ручку деревянной двери и распахивая её.
– Семейный сбор! – прокричал он, не обращая внимания на многочисленные приветственные крики своих детей. Он моргнул, привыкая к тусклому свету, и заметил старших близнецов, обедающих за столом. Младшие находились в нише над очагом – играли, дрались или делали лишь одним богам известно что ещё. – Все сюда. Сейчас же! – воскликнул он, ища глазами Джучи, предполагая, что она находится в саду за домом. – Будь умницей и позови свою маму, – махнул он тростью старшей дочери, от чего та закатила глаза, но встала.
Эгиль опустился в кресло и угрюмо уставился на другую дочь, которой было около пятнадцати зим – Зайю. Она ответила полным нежности взглядом, а затем невозмутимо подняла бровь.
Эгилю потребовалась вся его сила воли, чтобы не улыбнуться и не заключить девочку в объятья. Она была его любимицей, и каждый раз, возвращаясь домой, он опасался, что она изменится, но с каждым разом она становилась только прелестнее, красивее и мудрее.
– Ты занималась на лире? – спросил он, показывая на старый инструмент, который подарил ей, когда ей было четыре.
– Да, отец. – Она поднялась со стула. – Сыграть? Я учила «Песенку Далии».
