– Может быть. А может и нет. Что бы ни случилось, тётя, надеюсь, всё к лучшему. И надеюсь, мы добьёмся успеха. Ради нашего общего блага.
Кикай понюхала ром, на мгновение задумавшись, не собрался ли он её отравить. Она его практически вырастила, и всю жизнь у них были хорошие отношения.
Однако заглянув в глаза юного Тейна, она поняла, что он – сын своего отца. Он не был похож на неё и не стал бы делать то, что необходимо. Она подняла бокал, признавая его правоту, и отпила.
Арун стоял на носу самого большого в мире флагмана и сжимал в кармане два письма. Ветер был попутным, волны не стихали, и он наслаждался ощущением свободы. Он всегда хотел быть моряком. Не пиратом, каким однажды стал, а торговцем или исследователем, бороздившим неизведанные воды Мирного океана, желавшим увидеть новые народы и таинственные места. Но это был не его Путь.
Как и все мальчики в батонском монастыре, он родился от матери, которую старшие монахи специальнно отобрали для деторождения. Всю свою долгую юность – в сорок лет он всё ещё выглядел как юноша – он не знал ничего, кроме монастыря. И всё это время он хотел только одного – свободы.
Каждый вечер, расправившись с обязанностями, он сидел на пляже со своим братом-близнецом Тамо и смотрел на волны. Они говорили о том, какие места посетят, какие деяния совершат. Но Тамо нравился остров и мирный уклад, и с возрастом он перестал говорить о морской жизни. А поскольку Арун любил брата, он тоже перестал заводить эти разговоры и никогда не просил его отказаться от своих ценностей, а потому повидать мир уехал в одиночку, оставив на прощание лишь записку.
– Мы приближаемся, – сказал адмирал Махэн. Он сощурил старые, но всё ещё не потерявшие остроты глаза, окидывая взглядом горизонт. Арун кивнул, ничего в этом не смысля, но полностью ему доверяя. Старые морские волки вроде Махэна по сотне признаков могли определить приближение суши, и для этого им даже не нужно было её видеть.
Глядя на морщинистое лицо капитана, Арун вдруг почувствовал себя очень старым. Он почти наверняка был старше Махэна. Большая часть его жизни казалась ему чередой воспоминаний – теперь, когда все его грандиозные планы и мечты о величии остались позади, он просто ждал, пока другие воспользуются предоставленным им шансом. Если он останавливался отдохнуть, разум вытаскивал наружу суровые воспоминания о том, как он выживал на островах без денег, друзей и семьи. Он подумал о давних преступлениях, о том, как применял все свои дарования и знания на невеждах, не знавших секретов Бато.
Странная штука – память. В юности Арун ненавидел монахов и хотел лишь одного – уйти. Теперь же он с нежностью вспоминал те годы – это было простое время с чёткими правилами, лишённое всяческой злобы и вины.
– Адская затейка, – сказал адмирал, глядя вдаль. – Я имею в виду поручение привезти ещё больше тех людей. Их и так уже достаточно, и они опасны.
Арун заметил, что на лбу Махэна выступили бисеринки пота, а его внимание лишь наполовину было приковано к морю. К ним подошли трое матросов, делавших вид, что проверяют канаты или драят палубу. У каждого на поясе висели ножи.
Иногда во сне он всё ещё слышал звуки резни в Халине и видел холодные глаза людей пепла, прорезавших себе путь к Трунгу. Ему и раньше была знакома жестокая смерть, но с Квалом всё оказалось иначе.
Почтенный капитан так и не смог оправиться ни от резни, ни от похищения женщин. Хоть Арун никогда об этом не говорил, да и слова дурного ни разу не молвил, он знал, что не простит короля, который приказал ему в этом участвовать. Фарахи тоже это знал, как знал практически всё.
Король мог бы его отстранить или убить, но это был не его стиль. Он был очень рациональным человеком. Правитель Шри-Кона использовал все имеющиеся в его распоряжении инструменты, пока те не затуплялись окончательно – то же произошло и с Квалом. Он отправлял его обратно в Аском с каждым купеческим флотом, торговавшим людьми и грузами, и тот годами с неизменной сноровкой противостоял погоде, морю и распущенным языкам.
Фарахи терпел его всё усугублявшиеся пьянство и злобу, пока в один день не отправил его в отставку. Спустя несколько лет он приказал Аруну вонзить нож в сердце Квала.
Из множества тёмных деяний, которые Арун совершил по приказу короля, это казалось наименее справедливым. Иногда он задавался вопросом, знал ли Фарахи точно, когда Квал его предаст. И если знал, то, выбрав Квала для того задания, знал ли он также, что это его разобьёт, но всё равно отправил именно его?
