Остальные ухмыльнулись, так что Рока оставил это без внимания. Пока они трудились, женщины и дети ходили среди рабочих с кадками с водой. Одну из них принесли Роке лично и вручили словно священное подношение. Он с кивком его принял.
Несмотря на его изначальные возражения, они взяли за правило освобождать ему место за столом, мыть его тарелки и с завидной регулярностью спрашивать, не хочет ли он есть или пить. Если он работал слишком долго, они начинали тревожиться и сами работали до изнеможения рядом, таким образом заставляя его делать перерыв.
Он садился, хотя не уставал, и пил, хотя не хотел. Он смотрел, как работают и играют тонги, целые семьи которых находились на стене. Они смеялись и перебрасывались шутками так, словно речь шла об очередном дне в поле или на рынке, а не о гонке наперегонки со смертью и рабством.
Отвлекшись, он не заметил, как к нему с очередной кадкой воды подошла молодая женщина, закутанная в ткани. Поклонившись, она вместо чашки протянула ему клочок пергамента и скрылась в толпе.
Среди всех этих людей и царящего вокруг хаоса, среди кучи зданий и улиц Рока не мог определить, кто за ним наблюдает. Не помогало и то, что тонги, на его взгляд, выглядели одинаково с их тёмными волосами и глазами, почти всегда спрятанными под тканью.
– Пойду пройдусь, – объявил Рока, и несколько мужчин приготовились следовать за ним. Он не стал их останавливать, решив, что будет мудро полагаться не только на бдительные глаза брата. Он нашёл скамейку в садовом сквере – подарок городу от одного богатого дворянина много лет назад – и развернул пергамент.
«Могучему военачальнику из-за моря, – начиналось письмо на наранском. – Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии и бодром расположении духа. Как мне известно, ты умеешь читать и писать на нашем языке, что явно свидетельствует о твоей мудрости. Во-первых, прими мои поздравления. Король Алаку и его семья правят на протяжении уже ста семнадцати лет, так что твоя доблесть и хитрость, добывшие тебе победу, достойны похвалы. Во-вторых, теперь, когда ваш великий круг власти ещё больше приблизился к побережью, мне следует, наконец, представиться. Я Ижэнь Лувэй, император Нарана, а следовательно, и всего мира. К этому письму прилагается карта континента, на которой отмечены все мои вассальные государства. Вообще-то, все земли, находящиеся под светом Жу, подчиняются его законам. У меня множество друзей и нет врагов, ибо Бог требует мира среди людей, дабы „ни одно копьё надолго не направлялось против другого“. А это значит, что все враги мирного существования должны быть уничтожены безотлагательно. Лучше быть мне другом, открытым для учения Жу. Такому другу и ученику я могу предложить контроль и управление каждым островом в Пью с полной легитимностью и на вечные времена. Всё, чего я ожидаю взамен, это сохранение мира на островах и их невмешательство в планы Жу на континенте. С наполненным сердцем и в предвкушении осеннего равноденствия я с нетерпением ожидаю знака твоей открытости мудрости божьей».
Подписано письмо было просто: «сын неба».
Букаяг желал скомкать письмо или разорвать его в клочья, что вызвало у Роки улыбку. Тон письма был поразительно высокомерным, а император чуть ли не гордился собственным лицемерием. Рока предположил, что лишь великая держава может заставить весь мир называть экспансию мирным существованием. Если Наран объявил все земли под солнцем своими владениями, почему бы человеку, у которого хватает смелости, не назвать себя его врагом?
Фарахи, конечно, всегда это понимал.
Он знал, что такой народ будет брать и брать, пока его окончательно не остановят. За все годы их дружбы Фарахи ни разу не говорил о потенциальной угрозе, которую принёс бы союз Роки с Нараном. Это казалось странным, поскольку для Роки это было логично. Если это означало заселение новых земель в относительно мирном существовании, люди пепла могли согласиться на подобную сделку. Некоторых вождей точно можно было бы подкупить богатством, землями и титулами, как и людей континента.
Может, такие попытки и были предприняты. После мечты о рае и проповедей Роки, после стольких лет тяжёлого труда и ожидания, вожди пепла не пришли преклонить колени. Ни пред островными королями, ни пред Принцем-Чародеем, ни даже пред «императором мира».
Рока оставил без внимания множество взглядов, которые, как он чувствовал, ползали по нему, и погрузился в воспоминания, пока не увидел скривившееся в ухмылке лицо своего друга во время очередной победы в чахэн на рассвете. Хотя Рока и чувствовал себя одиноко в мире, постоянно подверженный опасности и окружённый некомпетентностью, здесь, в чужой столице в компании стражи и, несомненно, убийц и шпионов, он громко рассмеялся.
