Я очень надеялась найти подтверждение тому, что у этой пары была долгая и счастливая жизнь. Сплетни – ни в коем случае не приговор в мире богемы, даже, скорее, наоборот. Я думала, что богатые родственники должны были со временем оттаять, потрясенные стойкостью и силой чувств этой пары. Но увы… Лорд М., мистер Трассел и обманутый нареченный Джемаймы были, мягко выражаясь, очень зависимы от мнения общества. Баттэрхэмы обнищали, и очень быстро.
Вот тебе и всепобеждающая любовь… История Баттэрхэмов – это урок, который сама судьба преподала мне. Следует хорошенько усвоить его, если я действительно собираюсь бежать с моим Дэвидом. Нам нужно серьезно подготовиться к жизни вдвоем, без наследства и покровителей.
Я смогла найти еще только одно упоминание в газетах о Баттэрхэмах: короткий некролог Джеймса Баттэрхэма, вернее, сухое заключение коронера о самоубийстве художника в возрасте тридцати шести лет. И, в принципе, то, что мужчина, задолжавший крупную сумму и серьезно повздоривший с женой в день похорон младшей дочери, решил свести счеты с жизнью, выглядит довольно правдоподобно. Поймите меня правильно: я его вовсе не оправдываю. Это большой грех и очень подло по отношению к родственникам, но… разве не было у него повода для подобных мыслей?
Согласно вердикту присяжных на момент самоубийства Джеймс Баттэрхэм находился в здравом уме. Это означало, что все его имущество подлежало конфискации. При других обстоятельствах это стало бы трагедией для его жены и ребенка, но в данном случае вся стоимость этого имущества пошла в уплату его долгов.
Положение дел жены и ребенка покойного было настолько бедственным, что даже тот художник, что пытался взыскать с Джеймса Баттэрхэма крупную сумму за плагиат, сразу же отозвал свой иск. В итоге все описали и забрали судебные приставы.
Прихожане собрали денег на то, чтобы спасти тельце безвинной Наоми от позорного захоронения в общей могиле. Но для Джеймса Баттэрхэма такого сбора организовать было нельзя. Самоубийство – тяжкий грех. По обычаю, останки Джеймса Баттэрхэма были под покровом ночи брошены в общую могилу без креста, вырытую давным-давно с северной («дьявольской») стороны церкви. Его не отпевали, и никаких надгробных речей тоже не было.
Я вернулась домой, в свою комнату, где Уилки встретил меня радостным щебетом. Мне удалось отмыть пальцы от въевшейся в них типографской краски, но то, что я разузнала, теперь никак не идет у меня из головы. Я начинаю верить, что дети расплачиваются за грехи своих родителей. Лорд М. умер, не вынеся сплетен о себе, Джеймс Баттэрхэм сошел с ума и свел счеты с жизнью, ставшей для него невыносимой, а теперь вот несчастная Рут…
Я зачесываю волосы назад, скрепляю их шпильками и пытаюсь сосредоточиться. Нужно мыслить более рационально. Вынуждена признать: рассказ Рут так взбудоражил меня – гораздо больше, чем я ожидала, – что оценивать все трезво сейчас довольно трудно. И тем не менее я прихожу к одному очень важному выводу: то, что я узнала, само по себе очень печально, но эти факты доказывают, что Рут не лжет и не бредит. Она просто пытается хоть как-то справиться с тем непомерным горем, что обрушилось на нее.
Мне кажется, любой поймет ее.
Слегка подкрасив губы, я внимательно разглядываю свое отражение в зеркале. Честно говоря, мне не очень нравится то, что я вижу.
Я должна снова поехать к Рут. Конечно, я корю себя за то, что совсем забросила других заключенных: Лиз Картер, которую учу читать, и Дженни Хилл, которая постоянно нуждается в утешении. Но… Этим женщинам предстоит провести в стенах тюрьмы годы. Я еще не раз успею навестить их. А вот Рут… С ней другое дело…
К тому же она в прошлый раз закончила рассказ на самом интересном месте: на моменте знакомства со своей жертвой. И мне не терпится услышать эту историю.
Мое сердце колотится так часто! Глаза блестят, на щеках легкий румянец. Там, в камере Рут, лицо мое будет выглядеть намного живее и привлекательнее, чем на этом дурацком приеме в честь дня рождения. Возможно, папа не зря так обеспокоен этими моими визитами в тюрьму…
Говорят, пятна крови можно вывести уксусом. Добавить его в холодную воду и замочить белье. Но темная нутряная кровь въедается в ткань так глубоко, что ее не вывести потом ничем. Можно тереть до тех пор, пока не сотрешь в кровь ладони, – но все впустую.
Именно так и запачкались папиной кровью вещи от миссис Метьярд. Мы с мамой брели вперед, вдвоем неся большой мешок с одеждой и стараясь не наступать на выползавших отовсюду улиток и кучи лошадиного навоза. Лето было в самом разгаре. Повсюду вонь и мухи. Едкая белая дорожная пыль вздымалась из-под копыт лошадей, въедаясь в колеса повозок, и покрывала толстым слоем те травинки, которые еще не сгорели на нещадно палящем солнце. Мы даже не пытались укрыть нашу поклажу от сажи и копоти. Все приобрело какой-то грязно-коричневый цвет, переходящий в желтый в тех местах, где я пыталась отмыть папину кровь. Эти пятна выглядели не как последние капли жизненных сил папы, а, скорее, как содержимое ночного горшка.
