Девушка, что спала рядом со мной, не храпела. Она даже не шевелилась. Единственное, что доносилось до меня, – какое-то еле слышное клацанье. Словно она стучала зубами во сне.
Я осторожно перевернулась на спину. Боковым зрением я теперь могла видеть свою соседку. Она лежала неподвижно, как мумия. Руки скрещены на груди, глаза открыты и смотрят в потолок. Белки сверкают в темноте.
Кость!
Сегодня я получила самый первый подарок на свой день рождения, который оказался особенно желанным: подобно Саломее [19], я мечтала о голове на блюде. Я наконец смогла подробно рассмотреть голову Рут Баттэрхэм.
Несмотря на то что на улице было довольно холодно и у меня вот уже несколько дней болел живот, я укуталась в меха и поехала в Оакгейтскую тюрьму. На улице в лучах апрельского солнца все вокруг казалось таким чистым и свежим. Но в помещении все было ровно наоборот: яркое солнце высвечивало каждую паутинку и пылинку. Надо бы сказать попечителям тюрьмы, чтобы к лету вымели начисто полы и заново побелили стены… Но это так, к слову.
Когда я подъехала к зданию тюрьмы, заключенные гуляли во дворе под присмотром главной надзирательницы. Поэтому мне пришлось подождать в компании другой тюремщицы – миссис Дженкинс. Но я была только рада: у тюремщицы всегда можно выудить какие-нибудь новые сплетни, а уж у такой, как старая добрая миссис Дженкинс, которая очень любит поболтать, выведать что-то сам бог велел. За пятнадцать минут я узнала от нее намного больше, чем за годы общения с главной надзирательницей.
Например, выяснилось, что Рут решила ходить в часовню при тюрьме. Как здорово! Похоже, я на верном пути к спасению ее души! Мне хочется верить, что это произошло именно благодаря разговорам со мной.
Однако помня, что девочки ее возраста быстро замыкаются, когда взрослые начинают давать оценку их действиям, я не стала с порога заводить с ней разговор о ее молитвах в часовне. Пусть лучше продолжает рассказывать о своей жизни. Ее история интересует меня все больше и больше. Она так красочно описала это пресловутое семейство Метьярдов: жестокая, чванливая мать и наглая, бесцеремонная дочь. Насколько правдиво это описание, пока сказать не могу: не знаю, насколько изощренно она успела научиться лгать и обманывать.
Рут все рассказывала и рассказывала, а я тем временем рассматривала ее лицо. Специалисты в области физиогномики отнесли бы лицо Рут к типу «тигр»: рот довольно большой и сильно выдается вперед, глаза широко расставлены и слегка скошены к носу. «Тигров» считают довольно властными и мстительными натурами, и это соответствует форме ее черепа (насколько я могла судить, рассматривая его): голова у нее крупная, что свидетельствует о неукротимом нраве.
Темные глаза и темные волосы – признак недюжинной силы и выносливости, но еще и резкости, а порой даже дерзости. Волосы, что словно пружины торчат во все стороны, говорят о натуре грубой и не очень развитой. Интересно, какие они на ощупь: жесткие или мягкие, как вороньи перья?
Только выходя из камеры я позволила себе сказать, обернувшись, как бы невзначай:
– Кстати, Рут, я слышала, что ты беседовала с капелланом. Как поговорили?
Рут пожала плечами:
– Ну… нормально, мисс. Только он… Он совсем не такой, как вы…
От этих слов стало так тепло на душе! Конечно, следовало бы быть выше таких пустяков и не радоваться тому, что Рут предпочитает изливать душу мне, а не капеллану. Но я ничего не могла с собой поделать. Я обрадовалась!
– Не такой, как я? Как это?
– Он совсем не слушает, когда я рассказываю, а просто дает мне выговориться. Отвечает часто невпопад. Мне кажется, он повторяет одно и то же. Наверное, ему просто скучно – ведь нас так много!
– Скучно? Я надеюсь, что все-таки нет. Это же его служение Господу, а не просто какая-то рутинная работа. – В этот момент мне стало стыдно перед всеми теми женщинами, которых я перестала навещать в тюрьме после того, как здесь появилась Рут. Ведь если честно, я забросила их именно потому, что их рассказы наскучили мне. – А что же он тебе говорит?
Рут вздрогнула:
– В принципе, всегда одно и то же.
– Так что же это?
– Он говорит о моей озлобленности, об ожесточенности моего сердца, советует отбросить все обиды и простить всех.
И тут я увидела перед собой на миг не жестокую и рассудительную не по годам девушку, а маленькую девочку. На миг с ее лица спала привычная маска угрюмости и суровости. Та девочка, что стояла передо мной, была очень ранимой и лишенной всего, что было так дорого ей.
– Рут! – начала я как можно более ласково. – А ты не думаешь, что он прав? Ну к чему держать в себе обиды, находясь тут, в тюрьме? Зачем тебе здесь эта черная злость?
– Иногда злость – единственное, что греет. Когда вокруг сплошной холод и равнодушие.
Мне стало так жаль Рут…
