– Я и так уже никогда не увижу этих денег. И хорошо понимаю это. Но я не так недальновидна, как вы думаете. При других обстоятельствах я бы заперла вас в этих стенах, и вы шили бы день и ночь, пока не закрыли бы свой долг. Но то, как вы делаете это теперь, никуда не годится. Я вам даже края подрубить доверить не могу. Вы же видите?
Видите! Как жестоко с ее стороны было выбрать именно это слово…
На миг мне показалось, что мама вот-вот упадет в обморок. Но вдруг ее лицо просветлело. Она указала на меня и просто спросила:
– Рут?
– Что
– И еще как! Это Рут расшила тогда свадебные перчатки для дочери Линдсеев! Она будет работать за меня.
Я в ужасе уставилась на маму.
Все было как в кошмарном сне: с тобой происходит что-то ужасное, но ты не можешь ничего изменить, а можешь только беззвучно кричать:
Я еле заметно помотала головой.
– Хм… А сколько ей лет?
– В ноябре будет четырнадцать.
Они даже не смотрели на меня. Говорили обо мне как о какой-то вещи, очередном рулоне ткани… Только темнокожая девушка искоса поглядывала на меня. Но она ни разу не посмотрела мне в глаза.
Миссис Метьярд вздохнула:
– Ну что ж, Баттэрхэм, мне это все, конечно, очень не нравится. Не скрою, мне это совсем не удобно. Но по доброте моей душевной я могла бы, пожалуй, пойти вам навстречу.
Мама слушала, затаив дыхание.
– Я, конечно, хотела себе совсем не такую помощницу. И чтобы на время испытательного срока она платила бы мне за возможность шить для моих клиентов. Но… я могла бы прибавить эту сумму к тому, что вы должны мне. Ваша дочь будет работать у меня, а весь ее заработок пойдет в счет уплаты вашего долга. И так до тех пор, пока долг не будет полностью погашен. Что скажете?
Я стояла как вкопанная и смогла произнести только одно слово:
– Мама?
Но она даже не взглянула на меня. Она уже приняла решение. Отрезала резко, словно кусок ткани по ранее нанесенной разметке:
– Но Рут будет жить у вас. У нее будет хлеб и кров?
– За это я, конечно, буду вычитать из ее заработка, пока она не покроет весь долг. Конечно, ей придется работать у меня довольно долго, чтобы полностью рассчитаться. Но от голода или холода она не умрет.
– Ты должна согласиться, Рут! – Только теперь мама повернулась в мою сторону. – Лишь так я смогу быть уверена, что ты не голодаешь, находишься в тепле и в безопасности.
Я схватила ее за руку и сжала так, что мамина кисть побелела.
– Нет! Ты не можешь…
Мне хотелось сказать так много всего, но я не смогла произнести больше ни слова. Мне хотелось сказать ей, что я лучше умру рядом с ней на улице, чем останусь тут, с этой ужасной миссис Метьярд. Что я потеряла всех родных и любимых и просто не могу остаться еще и без нее… Но тут я представила, что будет в противном случае.
Ведь мы не просто окажемся на улице. Эта тварь отправит мать в долговую тюрьму. Я представила маму, медленно умирающую в углу грязной камеры. Без денег, чтобы купить еды или подкупить тюремщиков. Одинокая, беззащитная, вечно голодная, она проведет остаток своей жизни в страданиях.
– Обо мне не беспокойся, Рут! Я что-нибудь придумаю.
Боже, она лжет даже сейчас! Опять этот делано беззаботный тон, которым она всегда разговаривала со мной при отце.
– Я напишу тебе, как только устроюсь.
Напишет? Да она не видит ничего! Не сможет написать и слова, даже если добудет где-нибудь перо, чернила и бумагу!
– Это единственный выход, как ты понимаешь, – вальяжно произнесла миссис Метьярд и стала увлеченно разглядывать свои ногти, демонстрируя этим, что уже подустала от нас – жалких, грязных людишек. – Если ты откажешься, твоей матери грозит тюрьма.
– Ради меня, Рут, – молила мама. – Согласись ради меня!
И тут я почувствовала сразу тысячу уколов совести: по чьей вине моя мать ослепла и овдовела?!
– Мы согласны, – неожиданно твердо и решительно произнесла мама. – Составляйте бумагу, и я подпишу ее прямо сейчас.
– Хорошо. Надеюсь, вы не забудете моей доброты, Баттэрхэм!
Миссис Метьярд удалилась якобы для того, чтобы составить соответствующий документ, но вернулась так быстро, словно бумага была давно уже готова и ждала своего часа на письменном столе. И тут я вспомнила, как она сказала это маме: «Ваша работа давно уже никуда не годится». Какие же мы с мамой глупые и наивные!
По манере шить человека можно узнать так же, как и по его почерку. Миссис Метьярд, должно быть, сразу заметила по сделанным нами вышивкам, что вот уже несколько месяцев над ее заказами трудятся двое… Она видела разницу между мамиными стежками и моими. Она давно поняла, что в доме подрастает вполне умелая дочь, и давно задумала получить меня в подмастерья.
– Что стоишь, распишись как свидетель! – приказала миссис Метьярд темнокожей девушке, стоявшей все это время рядом в ожидании распоряжений.
Девушка подошла, неловко зажала карандаш в левой руке и поставила крестик там, куда указала ей миссис Метьярд.
Меня расписаться не просили. Вцепившись в перила, чтобы не упасть в обморок, я молча стояла и смотрела на происходящее.
