Я ничего не видела и даже дышала с большим трудом. В панике я стала ощупывать все вокруг, пытаясь найти выход из этого ада. Но со всех сторон меня обступали холодные каменные стены. Так вот куда ведет та дыра во внутреннем дворе – в нее ссыпают уголь. Грязные черные куски угля. Теперь и я среди них, такая же грязная и черная.
Здесь невозможно было выпрямиться в полный рост. Я легла на влажный пол и съежилась. Темнота словно поглотила меня. Я даже и не думала сопротивляться. Возможно, я просто задохнусь в этой грязи и темноте.
– Ваш отец желает поговорить с вами.
О боже…
Я промокаю письмо Фанни и попытаюсь придать своему лицу максимально беззаботное выражение:
– Правда, Тильда? Так чего же он сам ко мне не пришел?
Ее раскрасневшееся лицо выглядывает из-за приоткрытой двери моей комнаты. Тильда, переступившая через порог только одной ногой, выглядит довольно комично.
– Понятия не имею. Я просто пришла за вами, как он мне и велел.
– Ну хорошо, – вздыхаю я. – А где он?
– В библиотеке.
Ясное дело, где же еще ему быть. Ну вот, сейчас мне влетит за слишком откровенные беседы с сэром Томасом. Я бы предпочла держать удар в своей комнате, так сказать, на собственной территории. Но отец вызвал меня к себе, что говорило о его явном недовольстве.
Убрав письменные принадлежности со стола, я смотрю на Уилки и начинаю негромко посвистывать. Тот принимается радостно чирикать в ответ, что слегка поднимает мне настроение. Тильда все так же со скучающим видом стоит в дверях, ожидая меня, чтобы сопроводить в библиотеку. Конечно, а то вдруг я заблужусь! По сути, мое положение в этом доме мало чем отличается от положения заключенных в новой Оакгейтской тюрьме.
Я неторопливо, с достоинством спускаюсь в библиотеку, полностью игнорируя Тильду. Осторожно скребу по двери.
– Войдите! – отвечает папа.
Библиотека – одна из тех комнат, что предназначены, прежде всего, для мужчин, поэтому в ней преобладают сдержанные тона: коричневый и приглушенно-красный. Я не очень люблю переступать порог библиотеки, потому что сразу слева от входа под стеклянными колпаками выставлены чучела лисицы и во́рона. Они призваны слегка разбавить монотонность отделанных сафьяном книжных полок, кажущихся просто бесконечными. Похоже, таксидермисты за работой всегда пребывают в плохом настроении: чучела животных у них обычно то ли зевают, то ли угрожающе рычат.
Папа сидит в огромном кожаном кресле за своим столом. Из окна льется солнечный свет, отражаясь в медном абажуре настольной лампы. В руке у него письмо.
– Дора, входи, садись!
Я опускаюсь в кресло напротив него. Морально я готова к очередному скандалу. Папа даже не утруждается передать мне то письмо, что держит в руках.
– Что ж, Дора, у тебя получилось! Я не знаю, о чем именно ты беседовала с сэром Томасом, но в этот раз у тебя получилось!
У меня пересохло во рту. Я просто смотрю на папу, не зная, что сказать. Письмо он положил на стол. Я замечаю красный пенни [23] в уголке и наш адрес, написанный незнакомой рукой. Глядя на это письмо, я думаю: неужели сэр Томас настолько сильно обиделся на мои слова, что даже написал об этом папе?
– Ты, должно быть, произвела на него довольно сильное впечатление, – продолжает отец, – потому что… В этом письме он приглашает нас на обед в усадьбу Хэзерфилд!
От этой новости меня мгновенно бросает в жар.
– Папа, я правильно поняла…
– Да-да! – торжествует он. – А ведь леди Мортон очень редко устраивает приемы, как ты знаешь. Это огромная честь для нас, Дора! Так что сэру Томасу ты, похоже, не на шутку запала в душу!
– Я… Боже, поверить не могу!
– Вот, смотри сама! Написано его собственной рукой!
Папа слегка подталкивает письмо в мою сторону. Оно скользит через весь стол и останавливается прямо передо мной. Почерк у сэра Томаса с сильным нажимом, отчего все линии толстые и кое-где видны небольшие кляксы. Вполне ожидаемая картина! Боже, какая же я дура! Только сейчас я поняла, что человеку с такой формой черепа, как у него, – не терпящему показухи и витиеватых фраз – как раз должно было
– Бог ты мой! – восклицаю я, чтобы отреагировать хоть как-то. – Мне… Мне придется заказать себе новое платье…
Папа довольно посмеивается:
– Молодец! Я горжусь тобой, Доротея! Ты просто молодец!
Почему-то от его похвалы мне становится не по себе.
– Я знал, что рано или поздно ты образумишься.
В свою комнату я возвращаюсь с тяжелым сердцем. Ох, лучше бы он опять задал мне взбучку!
