Кощеево седло полностью

– Когда дело-то будем делать? – хмуро спросил косматый старик-калика, поджав губы. Четверо сидящих в горнице мужчин чуть поджались от его неприятного взгляда – да и было с чего. Были времена, когда по слову этого калики шли в бой сотни воев. И они, те, кто сейчас сидел около него и глядел калике в рот, это знали. И не так уж он и стар был, этот Колюта, бывший гридень князя Судислава Ольговича. – Тянуть-то сколько? Каждый день промедления приближает провал… И так дотянули до самого не могу… того и гляди, искусится кто на серебро великокняжье.

– Так ты говори когда, а мы исполнять будем! – негромко бросил хозяин избы, кожемяцкий староста, вятич Казатул. Его предки жили в Киеве мало не со времён Святослава Игоревича, а только всё равно на Подоле все помнили, что он, Казатул, вятич. Он тут же покосился в сторону бабьего кута, где тоже тлела на светце лучина, но оттуда не раздалось ни звука, только едва слышный вздох, словно бы всхлип. Жена Казатула, вестимо, всё слышала.

– Тогда – завтра! – рубанул наотмашь Колюта, оставив мять в пальцах попавшийся под руку обрывок сыромятного ремня – не диво в доме усмаря.

– Завтра, думаешь? – переспросил кто-то. Колюта покосился на него и тут же признал воя – признал по чупруну на когда-то бритой, а сейчас изрядно обросшей пушистой щетиной голове. Где-то я уже видел его, – подумал Колюта и тут же вспомнил – полочанин! Друг рыжего Несмеяна… Витко, сын воеводы Бреня! Постой, так он мёртвый же! Он же сам, Колюта, осенью рассказывал про его гибель Несмеяну и Бреню!

– Ты?

– Живой я, живой, – ответил Витко, криво усмехаясь. Закашлялся, сплюнул в стоящую под светцом лохань, виновато покосился в сторону хозяина избы, но Казатул сделал вид, что ничего не заметил. – Повезло мне.

В груди Витко ещё заметно свистело.

– Завтра, – повторил Колюта. И добавил, подумав. – Весть Всеславу Брячиславичу уже ушла.

– Мальчишка? Бус Белоголовый? – усмарь глядел, непонятно прищурясь, словно за что-то осуждая гридня. Уж не за то ль, что на мальчишку полагается? А сам-то своих парней, Сушко и Торлю, тоже постоянно посылает то к нему, Колюте, то к волхву Домагостю.

– Он, – кивнул Колюта. – Добро хоть такая связь с князем есть, а не то как бы и весть-то подали…

Казатул смолчал в ответ.

– Ладно, – махнул рукой Колюта, зыркнул по сторонам колючим взглядом. – Завтра с утра поднимаем бучу. Всем быть готовыми – чтобы чуть что…

Уже было обговорено всё, что только можно.

Ворота, конечно же, были закрыты.

Шварно осадил коня, глянул наверх – с верха ворот, с каменного перекрытия на него смотрел вой с жагрой в руке.

– Шварно?! Куда это ты намерился? До утра не терпит?

– Служба! – откликнулся Шварно привычно, подъезжая вплоть к сторожке. Нагнулся с седла и несколько раз стукнул в ставень рукоятью плети.

Скоро отворилась, чуть скрипнув, дверь, на пороге появился, протирая глаза, старшой воротной стражи.

– Шварно? – удивился и он.

– Отворяй калитку, Велько, – губы Шварна тронула усмешка – так похоже удивлялись и дозорный, и старшой, как будто никогда не доводилось им видеть человека, скачущего ночью по княжьему слову. – В Чернигов срочно надо ехать, князь посылает.

Недовольно бурча себе под нос что-то вроде «И чего среди ночи ехать приспичило, как будто нельзя до утра подождать», старшой двинулся впереди Шварна к воротам. Вой опять усмехнулся – что-то расслабились вои, как будто война последняя давным-давно была, а не в прошлом году. Ну да это не его забота, а Туки и Чудина, пусть у них и голова болит, как строжить воев.

После того, как Шварно передал Чудину слова тысяцкого, тот только хлопнул себя по лбу, обозвал себя старым дубом и тут же велел Шварну скакать в Чернигов.

Лязгнул замок на калитке, прорезанной в тяжёлом воротном полотне, без скрипа (хорошо мажет воротные петли стража!) отворилась калитка, и Шварно, чуть пригнувшись в седле, проехал в проём. Махнул старшому рукой и одновременно ожёг коня плетью.

Надо было спешить.

– Здесь, – Борис махнул в сторону ворот.

Конная дружина остановилась. Воевода Коснячок окинул ворота придирчивым взглядом – толстые столбы, воротное полотно из тяжёлых досок, высокий плетень – живут небедно.

– Кто здесь живёт? – отрывисто спросил тысяцкий.

– Усмарь, – Борис потеребил пальцами усы, снимая с них иней. На запястье у него болталась плеть, плетёный сыромятный ремень на морозе закаменел и громко скрёб по кольчуге. – Вятич Казатул.

– Староста кожемяцкий, – вспомнил Коснячок. – Вот оно что. Не устоял вятич перед полочанами. Ин ладно.

Тысяцкий поворотился к дружине и кивнул. Две стремительных тени сиганули с сёдел через заплот. Негромкая возня, скрип и ворота отворились. Боярин тронул коня и въехал во двор. За спиной во двор проскользнули вои.

Быстрая тень метнулась к крыльцу, хлопнула дверь в сени. Коснячок скривился – ишь ты, приглядывал за воротами кто-то. Ну и ладно, так даже и лучше. Он подъехал вплотную к стене дома и постучал в ставень рукоятью плети.

– Эй, хозяин!